Книга Сборщики ягод, страница 17 – Аманда Питерс

Автострада идет через лес, разрезая провинцию на две половины, северную и южную, соединяя и одновременно разъединяя. В это время года асфальт испещрен промоинами, такими огромными, что грозят проглотить машину целиком, если въехать на большой скорости. Я ощущаю каждую выбоину. Врачи говорят, что рак уже проник в костный мозг, и я им верю. Когда попадается очередная выбоина, я чувствую его каждой больной косточкой. Единственная цель этой поездки – поздний завтрак в ресторане, куда мы направляемся после приема у врача. Яичница с беконом, жареная картошка по-домашнему, тост со сладким клубничным джемом и дополнительная порция ветчины. Я бы не поехал, если бы мама не заставляла. Мне шестьдесят пять, и я продолжаю жить только потому, что моя восьмидесятисемилетняя мать говорит, что не переживет смерть еще одного ребенка. Будь моя воля, сейчас я бы лежал дома в кровати и ждал наступления темноты.

– Мама переживет мою смерть. Она же пережила смерть Чарли и папы, – я вздрагиваю на очередном ухабе.

– И Рути, – вставляет Мэй с водительского места.

– Рути не умерла, Мэй.

– Боже правый, Джо. Столько лет прошло, а вы с мамой все еще на что-то надеетесь.

Я никогда не числил Рути среди мертвых. Мы каждый год возвращались на поля вдоль Девятки, но так и не нашли никаких следов. Если бы она погибла, кто-нибудь бы что-нибудь нашел. Кроме того, когда человек умирает, в этом есть окончательность, тяжесть, которая приходит вместе с концом. А у истории Рути не было конца. Однако жизнь продолжалась, и мало-помалу мы стали жить дальше. Это получилось не сразу. В ту осень папа попросил Джонсонов разместить сборщиков яблок у себя, и это еще ненадолго продлило горечь утраты.

Каждый год, до того как исчезла Рути, сборщики яблок, побуревшие от летнего солнца снаружи и успокоенные холодным осенним воздухом снаружи, съезжались на поле между нашим домом и железной дорогой на пикапах и грузовиках. Некоторые добирались поездом и потом шли пешком из города со станции со всем необходимым, чтобы прожить здесь месяц, собирая фрукты. Они разбивали палатки и разжигали костры, иногда дрались, но чаще любились. И, как и на ягодных полях, папа каждый день сажал их в кузов пикапа и отвозил в сад, а вечером забирал оттуда. Пожилые женщины приезжали вместе на машинах с опущенными стеклами, и их все еще пышные седые волосы трепал ветер. Потом они сидели вокруг костра, сплетничали, штопали носки и плели корзины, которые потом отдавали нам, детям, а мы продавали их в городе.

– Только обязательно запачкай немного лицо, прежде чем войдешь в город, – наставляла одна.

– А еще хорошо, когда хромаешь. Хромым они больше платят, – смеялась другая.

В городе корзины покупали охотно. Видимо, люди считали, что таким образом помогают бедным. Кажется, они совсем не замечали, что тот же хромой чумазый мальчик-индеец, который торгует корзинами в среду, – это тот же чистый здоровый мальчик, который в воскресенье сидит у них за спинами в церкви. Но в октябре того года на поле не было ни костров, ни старух, ни сборщиков яблок.

Не было и Рути, но о ней напоминали стены, лишний стул у обеденного стола, ее вещи. Мама нашла зимние ботиночки Рути в кладовке, где зимой мы держали летнюю одежду, а летом – зимнюю, и долго-долго держала их в руках, а потом поставила на верхнюю полку стенного шкафа в комнате девочек. Внутрь одного ботиночка она осторожно положила сделанную из носка куклу с глазами из пуговок.