Онлайн книга «Сборщики ягод»
|
– Мне кажется, что моя мама – мать, она есть в этих снах, но ее там нет. Там кто-то другой. И мой брат. Но у меня нет брата. Это все из-за мертвых детей. Элис удивилась: – Мертвых детей? – Из животика матери. Только я одна не умерла. Элис снова откинулась на спинку кресла, и я подумала, что сказала лишнее. Я ждала, когда мать выйдет из коридора, возьмет меня под мышку, поднимет с дивана, вытащит из квартиры и отнесет к поезду. Я чувствовала, как нежная кожа у меня под мышками темнеет у нее под пальцами, но никто не пришел, и я прекратила массировать воображаемые синяки. – Тебе не кажется, что от тебя слишком много требуют, Норма? – Я не понимаю. Мне девять. Правда, почти уже десять. Я должна застилать свою постель по утрам и выносить мусор по вторникам. Она улыбнулась. – Я хочу сказать, что ты не виновата, что те дети умерли. И это не твоя обязанность – сделать так, чтобы твоя мать забыла о мертвых детях. Сейчас единственное, что от тебя требуется, – это быть маленькой девочкой. – Она заговорщицки улыбнулась, сморщив нос. – Может быть, уже не такой маленькой, чтобы играть в куклы, но все же маленькой. – Может быть. – А хочешь, я подарю тебе кое-что, более подходящее для твоего возраста? Не куклу. – Она снова улыбнулась. – Хочешь? – Хочу. Элис отошла к стоявшему в углу маленькому письменному столу и вытащила толстую тетрадь с розовыми и голубыми цветочками на обложке. – Я бы хотела, чтобы ты вела дневник. Записывай в него все, о чем хотела бы поговорить с матерью, но, допустим, стесняешься. Или другое, все что хочешь. Просто пиши, когда захочется писать. А если захочешь, можем потом поговорить с тобой о том, что ты написала. Но это твой дневник, он только для тебя. – Элис открыла тетрадь и записала свой номер телефона на обороте обложки. – Звони мне, если захочется поговорить. Хорошо? – Хорошо, – я взяла у Элис тетрадь и положила ее в старую материну сумочку, которую та отдала мне. – Только одно правило: не будем говорить о детях, ни об умерших, ни об игрушечных. – Она подмигнула мне, и я улыбнулась в ответ. Во весь рот. Сейчас, когда память начинает подводить, не могу быть до конца уверена, но, думаю, именно в тот день – после того, как я взглянула на деревья сквозь высокие окна в квартире Элис, и до того момента, когда мы сели в поезд обратно в Мэн, – впервые за все детство меня оставило неизбывное чувство вины. А потом тетя Джун помахала нам с платформы, и мать обняла меня, повернув ко мне руку со шрамом, и прошептала: «Мое ненаглядное дитя». И вина нахлынула с новой силой. Сомневаюсь, что беседа с Элис сильно изменила меня, однако вскоре, пока мать читала книгу, сидя в шезлонге на террасе под ржавым осенним солнцем, я похоронила свою куклу под бело-лиловыми рододендронами. Много лет спустя мать наткнулась на нее, сажая клен, и ее едва не хватил удар. Несколько трудных месяцев я привыкала к этой новой Норме. Я больше не рассказывала о своих снах, а если они снились, не плакала. Вместо этого я их записывала. И ничего не говорила матери – ни о маме из снов, ни о призрачном брате. На полях я рисовала звезды, месяцы и корявую куколку. Папа о снах никогда не спрашивал, и заусенцы у него на большом пальце зажили. В конце концов сны тоже отступили куда-то в самые глубины сознания. К тому времени, когда я, проснувшись, в ужасе обнаружила на простыне пятна крови, уверенная, что умираю, – мать мне ничего не рассказывала, – я не могла говорить о снах даже с Элис. Свет и темнота слились в нечто мутно-серое. Эти сны оставались для меня загадкой до тех пор, пока мать не начала терять рассудок, и те вещи, которые лежали тяжким грузом у нее на совести, не выпрыгнули наружу и не забились, как рыба на берегу озера. Вот тогда сны вернулись и начали обретать смысл. |