Книга Сборщики ягод, страница 14 – Аманда Питерс

– Никогда, повторяю, никогда не смей так со мной поступать! – Она тяжело дышала, на верхней губе выступили капельки пота. – Тебя могли забрать. Понимаешь? Ты понимаешь это или нет? – Я кивнула. – Что мы будем делать, если кто-то схватит тебя и увезет? Что мне тогда делать, после всего, что пришлось пережить?

Она впилась пальцами мне в предплечье, но я пыталась не дергаться, хотя было больно. На следующий день я обнаружила там пять синяков, напоминающих формой вишни.

– Мамочка, прости. Я не нарочно, честное слово, – прошептала я, помня данное тете Джун обещание.

Она прервала свою тираду и, раздвинув шторы, посмотрела на пустую дорогу. Убедившись, что там никого нет и никто не собирается украсть меня с лужайки, она села рядом, обхватила руками мою голову и начала раскачиваться, как после моих снов. Замерев в ее объятиях, я посмотрела в окно, а она прижала меня к себе еще крепче и, выпустив гнев через стиснутые зубы, заговорила уже мягче:

– Я не хотела сделать тебе больно. Я не нарочно. Прости, Норма, сладкая моя. Мамочка просит прощения.

В тот вечер родители сидели за столом в кухне с бутылкой виски, который уже перестали прятать от меня, но их голоса были такими напряженными и тихими, что я бросила попытки подслушивать из своего укрытия в коридоре и пошла спать. Прошли годы, прежде чем меня снова выпустили на лужайку перед домом, а бедный майский жук так и не дождался погребения. Скорее всего, его утащила облезлая соседская кошка Оранжи.

Через несколько недель, когда мне полагалось сидеть у себя в комнате и учить таблицу умножения, я услышала, что родители говорят обо мне. Мать попивала мятный джулеп – недавно открытый ей коктейль, который она считала апофеозом элегантности и стиля, а тетя Джун называла пафосным и расистским. Тетя Джун предпочитала калифорнийское вино, веря, как она говорила, что когда-нибудь тамошние виноделы научатся его делать. Они с мамой часто спорили и почти так же часто обнимались. Я никогда не могла понять их отношения, но в то же время это как-то утешало. Тетя Джун предлагала отправить меня к психотерапевту, но мать была против. «Хипповские выдумки», – так она называла психотерапию, а папа с ней не спорил. Одна тетя Джун вступалась за меня.

– Но, Джун… – начала мама.

– Только не надо больше «но, Джун». – Тетя Джун глотнула вина, и мама отвернулась.

– Но, Джун, а что, если они раскопают ее прежнюю жизнь, вытащат из памяти? – совсем тихо сказала мать и оглянулась на проход в гостиную.

Они с тетей Джун сидели за столом в столовой, а я якобы смотрела телевизор, но детский сериал меня ничуть не интересовал. Едва заслышав, что где-то в доме говорят обо мне, я пробиралась за занавески или пряталась за дверью и слушала.

– Элис говорит, что настоящие воспоминания не формируются у детей до пяти или шести лет. Ты можешь просто продолжать говорить ей, что это сны. – Тетя Джун сделала большой глоток из бокала – хрусталь запотел и стал тусклым и мутным.

– Ей уже девять, Джун.

– А сколько ей было тогда – четыре, может быть, пять? Мы никогда не узнаем точно. Нам она сказала четыре, но дети могут путать. Воспоминания еще не сформировались. Не отставай.

Тетя Джун протянула руку, и мать подлила ей в бокал. Я думала, они говорят о пожаре, который унес все свидетельства о прошлом. Помню, дома тогда стоял запах жаркого из говядины. Было начало сентября, и жаркое обычно не готовилось так рано – это было блюдо для холодной погоды, когда за окном выл ветер и кружился снег. Помню, что мать кивнула, а в телевизоре в тот момент рассмеялись дети.