Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 118 – Маурицио де Джованни

Он сознавал себя учеником, изучающим чувства. В том возрасте, в котором большинство мужчин имеют жен, детей и пережили бесчисленное множество тайных или купленных встреч с женщинами, он знал о любви лишь по невнятному бормотанию трупов. Идя по улицам под лучами клонившегося к закату солнца, Ричарди думал о том, что любовь — зараженное болезнью растение, которое ищет себе наилучший путь выживания. Любовь — смертельная болезнь, которая протекает очень долго, вызывает привыкание и заставляет предпочитать страдание благополучию, горе спокойствию, неуверенность надежности. В этой связи он вспомнил о призраке покойной и о двух кольцах — о том, которое принадлежало первой герцогине, и о том, которое было теперь у журналиста. Два знака любви были насильно сорваны с руки жертвы — один при ее жизни, другой после смерти.

То место, куда он сейчас шел, и та картина, которую он увидел ночью, тоже были доказательствами верности его мыслей. Ему казалось символичным, что он стал свидетелем этой сцены, когда бродил без цели, вопреки логике грустя из-за того, что увидел Энрику вместе с тем, кого считал ее женихом. Любовь — это мираж, и даже в самом лучшем случае ты можешь завладеть лишь его клочками, украденными среди ночи. Таким клочком был страстный поцелуй на крыльце.

Роза стояла перед зеркалом и, поджав губы, застегивала до самой шеи пуговицы платья. Она готовилась выйти из дома в необычный для нее час. Было жарко, и в комнате, несомненно, было лучше, чем на улице. Но в этот раз няня комиссара чувствовала, что ей следует выйти.

Она была уже не в силах видеть, как горюет Ричарди. Ее питомец никогда не выглядел веселым, и с тех пор, как Ричарди стал взрослым, она ни разу не слышала его смех. Он был молчаливым и застенчивым, но она каждую минуту знала — или считала, что знает, — как он себя чувствует и в каком он настроении. Однако в последние несколько дней ее мальчик, которого она поклялась защищать его матери, когда та лежала на смертном одре, нестерпимо страдал. Он не ел, он выходил из дома среди ночи и возвращался еще до рассвета, по вечерам много часов подряд слушал радио в темноте. Все это началось после того, как он вошел к ней в комнату, чтобы посмотреть на окно напротив.

Кончив застегиваться и закрепив двумя шпильками шляпу на голове, Роза прошла в дальний конец коридора и встала у окошка кладовой. Из него была видна узкая полоса одной из комнат квартиры семейства Коломбо, и как раз эта маленькая комната была спальней их старшей дочери. Роза могла различить изголовье постели, деревянный крест, висящий на стене, прикроватный столик, на нем — стакан и две книги. А еще она видела подушку и на ней, лицом вниз, голову девушки. По движению плеч, которое было хорошо видно даже с расстояния в пять метров, Роза поняла, что Энрика Коломбо плачет.

Няня Ричарди удовлетворенно кивнула и сделала то, что делали все женщины квартала, когда им было нужно о чем-то узнать, — пошла к парикмахерше.

Ворота были открыты, и охранника, который указал ему, где находится отделение партии дуче, не было на месте. Ричарди подумал, что доступ в это отделение, наверное, свободен для всех. По сути дела, фашистская партия — это объединение вроде профсоюза.

И действительно, на лестнице из четырех маршей, которая вела на верхний этаж, было много народу. По ней поднимались и спускались мужчины, по двое или небольшими группами. Они вели между собой легкую беседу и смеялись. Ричарди почувствовал в них воодушевление с примесью спеси и шумное, немного наигранное веселье, которые характерны для собраний, где большинство участников — мужчины. На лестничной площадке он увидел дверь, обе створки которой были открыты. За ней находилась просторная прихожая, полная людей. Одежда на них была разная — от строгих элегантных светлых костюмов и галстуков-бабочек до рабочих блуз, запачканных известью. В прихожей была еще одна дверь, немного приоткрытая, и за ней сквозь щель был виден мужчина, чистящий ружье. Он напевал любовную песню на местном диалекте.