Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 34 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Сирена подъёма вошла в сон, как нож в масло.

Резкий, пронзительный вой, от которого каждый нерв аватара натянулся, как струна, а нейрочип мгновенно перешёл из дежурного режима в боевой, врубив все системы разом. Я распахнул глаза, рефлекторно сжав кулаки и приподнявшись на локтях, прежде чем мозг успел обработать информацию и выдать вердикт: не тревога, а подъём.

Вокруг заскрипели койки. Захрустели суставы. Загудели сервоприводы,просыпающиеся вместе с операторами. Кто-то выматерился сиплым спросонья голосом. Кто-то уронил ботинок с грохотом, прокатившимся по казарме как эхо далёкого взрыва. Кто-то продолжал храпеть, потому что на второй контракт подряд сирена подъёма перестаёт быть раздражителем и превращается в часть белого шума.

Я сел. Размял шею, повернув голову вправо, влево, дождавшись хруста, который означал, что шейные сервоприводы «Трактора» встали в рабочее положение. Согнул и разогнул пальцы обеих рук, проверяя отклик. Левая работала штатно. Правая, починенная Алисой, отзывалась с лёгким запаздыванием в мизинце и безымянном, но в пределах допуска. Терпимо. Чип прижился. Изоленту можно срывать, что я с успехом и проделал.

Шнурок тоже проснулся. Он лежал в ногах, разметав хвост по одеялу, и зевал с той основательностью, с которой зевают только хищники, раскрывая пасть так широко, что казалось, голова откидывается на петлях. Мелкие зубы блеснули в тусклом свете дежурного освещения, язык свернулся трубочкой, и из горла вырвался протяжный звук, нечто среднее между писком и потягушками, который у кошки был бы мурлыканьем, а у троодона был… ну, чем-то.

Он встряхнулся, расправил загривковые перья и посмотрел на меня с тем выражением деловитой готовности, которое появляется у собак утром и означает: «Я встал, я бодр, я готов к подвигам. Где еда?»

— Сейчас, — сказал я ему. — Умоюсь и пойдём.

Умывание для аватара было скорее ритуалом, чем необходимостью. Синтетическая кожа не потела в привычном смысле, не засаливалась и не покрывалась плёнкой, которую нужно смывать. Точнее делала это крайне редко.

Но привычка есть привычка. Я дошёл до общего санузла, плеснул водой в лицо, протёр визоры, прошёлся мокрыми пальцами по скулам и подбородку аватара, ощущая под подушечками гладкую, чуть прохладную поверхность синтетики.

Молодое лицо в зеркале смотрело на меня молодыми глазами, и каждый раз при взгляде в отражение я ловил эту секунду несовпадения, долю мгновения, когда мозг пятидесятипятилетнего мужчины не мог привыкнуть к физиономии двадцатилетнего.

Ладно. Проехали. Завтрак.

Столовая утром работала на полных оборотах, и разница с вечером была примерно такой же, как разница между ручьём и горной рекой. Очередь тянулась от раздачи до самого входа, состоя из двух десятковаватаров различной степени помятости, которые двигались к стойке с целеустремлённостью леммингов, идущих к обрыву.

Гул голосов, лязг подносов, стук ложек, скрежет лавок по полу и поверх всего голос из динамика под потолком, который монотонно зачитывал распорядок дня таким тоном, каким обычно объявляют о задержке рейса в аэропорту.

Я взял два подноса. Раздатчица была другая, помоложе, в относительно чистом халате, и при виде Шнурка она побледнела, открыла рот, закрыла рот и молча пробила двойной тариф, так и не произнеся ни слова. Прогресс. Вчерашняя хотя бы прокомментировала. Эта просто капитулировала.