Книга Сезон комет, страница 17 – Валентина Назарова

– Что ты имеешь против Нила? – Впервые за все время, что мы находились на террасе, он оторвал взгляд от огоньков на горизонте и посмотрел на меня. Он правда хотел знать, это читалось в его глазах.

– Ничего, просто он – не Джек.

– А чего особенного в Джеке?

Я уже почти пожалела о том, что подняла эту тему. Но мне нравилось, как он реагировал на меня – впервые за все те несколько часов, что прошли с момента нашего знакомства.

– Он глубокий. У него есть голос. Он видит жизнь по-другому, будто обладает не только пятью чувствами, как все. Он улавливает нечто непередаваемое и так тонко и бескомпромиссно облекает это в слова, что от некоторых его фраз у меня по коже мурашки бегут.

Фрэнсис облизнул губы.

– Но ведь без Нила не было бы никакого Джека.

– В смысле?

– То, о чем ты говоришь, то неуловимое, невыразимое нечто – откуда он берет это? Никогда не задумывалась?

– Из своей прекрасной гениальной пьяной бензедриновой[8]башки? А откуда еще?

Фрэнсис снова перевел взгляд на горизонт.

– Вряд ли. Это то, что делают художники. Они отражают чужой свет. Джек отражал свет Нила, его пламя, в своих словах.

– А как же те, кто горят? – осторожно спросила я.

– Те, кто горят, как правило, немы. Они пришли в этот мир не для того, чтобы говорить, у них иная роль. Они заставляют других что-то чувствовать. И под влиянием этих чувств ребята вроде Джека пытаются создавать предметы из воздуха – как бог, понимаешь?

– Значит, Нил делал Джека богом?

– Что-то вроде того.

– Тогда кто же сам Нил?

Повернувшись ко мне, он улыбнулся самой соблазнительной из улыбок.

– Не знаю. Дьявол, которого Джек встретил в дороге?

На несколько минут мы оба замолчали. Я не знала, как подступиться к тому, зачем пришла. Он, очевидно, ждал, когда я уйду. В конце концов Фрэнсис заговорил первым.

– Значит, ты не читала «Попутчиков»?

– Так называется ваш роман? – переспросила я, сдвинув брови. Это почти не было ложью – еще пару часов назад я и понятия о нем не имела.

– Не читала. Это замечательно. Прекрасно. Ты избавила себя от порции вульгарного и вторичного пафосного бреда, за каждую строчку которого мне стыдно до дрожи.

Фрэнсис искренне засмеялся. В его словах не было и намека на мольбу о том, чтобы я заверила его в обратном. Он считал свою книгу дерьмом. С каждой минутой он нравился мне все больше и больше.

– Не ожидала подобной самокритичности от человека, который двадцать лет живет на роялти.

– Значит, ты приехала не потому, что хочешь обсудить со мной эту чертову книгу. Тогда зачем?

Он потянулся за своим бокалом и сделал большой глоток. Я пожалела о том, что попросила только воду.

– Мне было шестнадцать, когда я написала свой единственный роман. Это разрушило мою жизнь. И мне кажется, что вы единственный человек на свете, способный меня понять.

Я рассказала ему свою историю с миллионом ненужных подробностей, о которых немедленно пожалела, но он слушал внимательно и безо всякого осуждения. Наконец Фрэнсис смотрел на меня, а не сквозь меня. Я не боялась показаться ему дурой или стать уязвимой – в тот момент я думала, что никогда не увижу его снова. Именно ради этого я и ехала в Калифорнию, именно так я представляла ее себе: разговор двух безумцев на краю обрыва. В глазах Фрэнсиса отражался свет, льющийся из окон гостиной. Здесь, в полумраке, он не выглядел таким уж старым – разве что лет на десять старше меня, может, чуть меньше. Но его официальная биография утверждала, что ему сорок шесть.