Книга Кровь Дома Базаард, страница 186 – Дина Шинигамова

Но Митан знал: его найдут. Он был умен, но не настолько, чтобы скрыться от осатэ орлов, а значит, его найдут и с позором притащат обратно, бросят под ноги Владыке и заставят молить о прощении и искупать вину. И ещенеизвестно, что придумает величественный дед, насколько тяжелым посчитает провинность. Возможно, отречется от потомка и вышвырнет – голого, измазанного смолой и вывалянного в собственных вырванных перьях – в любой из миров. От такой мысли Митана бросало в дрожь: он не любил вид своего тела, и перспектива в прямом смысле оказаться обнаженным на улице была подобна смерти.

Порой он перед сном смотрел на себя в зеркало и пытался понять, как эта бледная кожа, узкая грудная клетка и тонкие руки могут принадлежать потомку ша-Олошта? А эти мягкие, чуть завивающиеся волосы? А большие глаза, на дне которых, тщательно скрываемый, притаился страх? Как это, то, что отражалось в зеркале, могло иметь что-то общее с великим Топаракатой, который, казалось, родился с боевым топором в руке?

Митан поднимал узкую, словно женскую, кисть и вел длинным пальцем по горлу, которое даже ему самому хотелось сдавить до хруста, по мелко вздымающейся груди с россыпью родинок и мягкому, уязвимому животу, который будто просил, чтобы его коснулись чем-то жестким. Острым. Холодным и стальным.

Митан смотрел на отражение в помутневшем зеркале и мечтал что-то сделать с этой девственно-чистой, гладкой кожей без единого шрама от поединка, которыми так гордились мужчины в его семье.

Он поддал ботинком попавшийся камешек и сощурился, глядя на пригревающее солнце. Люди говорят, что орлы могут смотреть на это светило, не моргая, и порой Митану хотелось взмыть ввысь и, не сводя взгляда с золотого шара, лететь к нему, пока не кончатся силы. Просто лететь – не думая ни о чем, свободно, беззаботно, бесцельно.

Судя по положению этого самого солнца, он нещадно опаздывал, а значит, учитель Боя снова заставит его обливаться ледяной водой, а потом, якобы чтобы согреться, бегать вокруг Колапуту с камнями в руках и карманах, пока у Митана не заколет в боку и не заболит в груди. Похоже, бег с грузом являлся излюбленным способом наказания у всех мастеров Боя, но Лиан об измывательствах Шиина рассказывала со смехом, признавая, что они в итоге пошли ей на пользу. Митан же, сжимая в трясущихся от напряжения пальцах острые камни и заходя на очередной оборот вокруг твердыни, хотел одного – умереть.

Иногда ночью, убедившись, что все спят, он, приняв истинный облик, выбирался на крышу Колапуту и лежал там несколько часов, закинувруки за голову и смотря на звезды. В такие минуты ему казалось, что все возможно, что во всем мире нет никого, кроме него и неба, и если сильно чего-то пожелать, то это случится.

До вступления в Игру оставалось чуть больше четырех лет, и Митан надеялся, что за это время в его жизни произойдет какое-то чудо и она вдруг изменится, потому что сам изменить он ее не мог.

Иногда он думал о том, чтобы добровольно подставить горло в первый же день какому-нибудь лису, но гордость не давала. Одно дело – сражаться и проиграть, другое – не сражаться вовсе.

Когда Цуради и Алимио начали встречаться, Митан лишь острее ощутил собственное одиночество, которое с каждым годом все сложнее становилось заглушить книгами и ложным ощущением общности с их маленькой компанией, которая постепенно становилась все более разрозненной. Близнецы и раньше больше всего общались друг с другом, у Лиан был Су, и вначале Митан чувствовал некое родство с Нималети – тоже крылатая, она ощущала на себе такое же давление ответственности, точно так же ей внушали понятие долга и чести клана, которые были превыше всего. Но Нималети оказалась несгибаемым бамбуком, а он – ломкой тростинкой.