Онлайн книга «Правила выживания в Джакарте»
|
Темные тугие волосы и густые брови делали облик Садаф выразительным — и опасным. — Так что не волнуйся. Я чую перемены в этом городе, и Басиру пора почуять их тоже. Кстати, дорогой, не хотела быть невежливой, но, — она берет Рида под руку, ведя в сторону трапезной, — что с твоими волосами? * * * А в трапезной начинается долбаный цирк. Трапезная — самая большая комната в этом доме — выходит панорамными окнами на крыши домов и силуэты многоэтажек других районов. Не слишком живописно, но в Джакарте вообще мало живописных мест. Рид бросает взгляд на сытый, круглый бок луны, заглядывающей в окно, и внезапно понимает, как же он устал. Не сходя с места, он оценивает застолье — традиционный длинный низкий стол с подушками вместо стульев, — а также всех за ним сидящих и объявляет: — Добрейшего денечка, малыши. — И добавляет: — Рад видеть вас в здравии, ваше преосвященство. Епископ, сидящий на другом конце стола в неизменной алой сутане, такой яркой, будто только что выданной ему папой римским, оглядывает его как нелюбимого сына, который пришел испортить праздник, а потом улыбается — и от этого делается жутко. — И вас, э-э, — боже, дай памяти, — Хосе, Сантьяго, э-э-э… Пабло? Эдуардо? Прости, парень, вот тебя не помню, как зовут, Гильермо и… м-м-м… Хьюго? Боливийский «эскадрон смерти» выглядит уже порядком захмелевшим и встречает попытки Рида опознать их по именам дружным гоготом и приветственными выкриками на испанском. Тот поднимает руку и заканчивает: — И вас, Лопес, Нирмана, Мо. А вот тебя, Зандли, не очень. И идет прямо по направлению к епископу, через силу перебирая ногами. Хочется уже лечь на круглые мягкие кровати Старших Сестричек — и можно даже без самих Сестричек под боком, потому что у Рида сейчас хватит сил только на то, чтобы положить голову на подушку и усну… Осознание добирается до нужных долей мозга, злобно похихикивая. Рид запинается нога об ногу и чуть не летит вниз, на расшитые тиграми, львами и павлинами подушки. Но удерживается на ногах. И не удерживается от восклицания: — Да какого же черта, мать твою! Салим, на которого он чуть не упал, даже не бьет его: только ухмыляется себе под нос, потому что ему, видать, смешно. — Ты! — возмущенно тычет он пальцем в живого, невредимого и попивающего бамбузе из бамбуковой толстой плошки Хитреца Мо. — Ты! — Какой ты наблюдательный, — с кислой рожей отвечает Хитрец Мо. — Да это же и вправду я. Он все тот же: мышиного цвета волосы, уложенные на один бок, проколотые с двух сторон уши, узкое лицо, еще больше сужающееся к подбородку, хитровыебанное выражение, будто он здесь знает больше всех. В девяноста девяти случаях из ста это неправда. И он — ну… Живой. — Я тебе врежу, — тут же сообщает Рид, выпрямляясь. — Не врежешь, — показывает ему средний палец Мо. Три года вообще никак не отразились ни на гладком лице, ни на гадком характере. Характер этот, считал Рид, можно было описать простым девизом: «Сделай все назло Эйдану Риду». — Врежу! — Не врежешь. — Да врежу я! — психует Рид, откидывая его блюдце, — то катится по столу, расплескивая содержимое, и докатывается почти до ребят Боргеса. Они пару секунд пьяно смотрят на него, а потом взрываются хохотом. И на самом деле, на Мо с Ридом никто даже внимания не обращает: Салим только наблюдает, епископ изредка бросает на них взгляд и разговаривает с Нирманой, за его спиной привычно возвышается молчаливый Лестари, Садаф пьет с боливийцами, усадив рядом с собой Андрея и Алису. |