Книга Маскарад Мормо, страница 69 – Мария Понизовская

В нижней части страницы был размещён ещё один снимок, такой тёмный, что казался чёрно-белым, и настолько смазанный, что различить на нём что-то было непросто. Лена уже видела его раньше. Это была фотография, которая просочилась в прессу после новости о второй жертве. Перваяфотография с места преступления. Маленький, украдкой вырванный у следствия кадр. На нём был виден угол распахнутой двери. Огромные тёмные буквы, выделяющиеся на светлой стене, убегали в темноту и исчезали за границей снимка. Они складывались в зловещее:

«М О Р М О»

Этот кадр произвёл в своё время столько шума, что новостные заголовки с тех пор стали называть преступника – предполагаемого серийного убийцу – именно так.

Мормо.

Лена откинулась на спинку сиденья.

«…появление еловых веток, якобы оставленных во рту жертв предполагаемого серийного убийцы… – прокручивала она в голове. – …официальные комментарии… отсутствуют».

Ларина хмыкнула. И, наверное, это было последней каплей, потому что сосед слева наконец резко к ней повернулся. Ларина невозмутимо встретила его взгляд, полный праведного гнева. Было маловероятным, что он решится ей что-то сказать: он не казался человеком, который может за себя постоять. А Лена благоразумно не раздражала тех, кто мог бы.

Сосед вышел на следующей станции, вагон вообще почти опустел. А Лена осталась сидеть на месте, глядяна собственное отражение в чёрном стекле напротив. Ларина ободряюще себе улыбнулась. А женщина, сидевшая рядом, почему-то брезгливо отодвинулась. Быстро поймав её взгляд в тёмном окне, Лена ухмыльнулась и ей тоже. Лариной вообще нравилось улыбаться, но ещё и потому что людей в метро это необъяснимо бесило. Иной раз, когда Лена раздавала улыбки то одному, то другому пассажиру, ей казалось, что некоторые из них с радостью бы её удавили.

Лене нравилось в метро. Здесь было при-коль-но.

* * *

– Может, подойти к ней? – спросил Мицкевич, кивая в сторону Сафаевой.

Они привычно коротали в Миусском сквере окно между занятиями. Ели чебуреки, онемевшими от мороза пальцами комкая промасленную бумагу. Поглядывали на корпуса университета, торчащие из-за заснеженных деревьев. И вообще наслаждались жизнью. Ну, почти…

– Она п-пошлёт, – отозвалась Лена, упорно игнорируя разрастающееся внутри непрошеное чувство… если и не стыда, то чего-то очень близкого. – Меня уже сто раз п-посылала, но мо-можешь попробовать.

Сафаева пила горячий шоколад, сбросив сумку на скамейку. Стояла в гордом одиночестве – волосы и ворот пальто мокрые от снега – и таращилась перед собой. И даже на таком расстоянии было видно, что у неё заплаканные глаза.

– За что они её так?

– Н-не знаю, – солгала Лена.

И опустила взгляд на выложенную плиткой дорожку, проглядывающую сквозь снежный настил.

Недавняя Ленина шалость, маленькая месть, оказалась горящей спичкой, брошенной в сухую траву. Всего лишь крошечная приписка, одна-единственная строчка… И по коридору поползли осторожные шепотки. Одна фотография, другая, третья – а потом слухи, словно пожар, охватили весь университет. Затем другие университеты. Эта сплетня о еловых ветках, пожирающая студенческие компании одну за другой, перекинулась на улицы города. Пока в конце концов не оказалась в газетах.

В тот день, когда Москва увидела громкие заголовки о ритуальных атрибутах на местах преступления, Миша Акимов впервые не пришёл на занятия. Это было не в его правилах – пропускать. Пусть учился он так себе, скорее покупая готовые рефераты у той же Сафаевой, чем делая их самостоятельно, но господин староста никогда не прогуливал. Из-за своего места в тайном студенческом обществе Диля или из-за собственного отца, но Миша исправно ходил на лекции и семинары. Даже когда болел.