Книга Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус, страница 287 – Анаит Григорян

– С тех пор как я стал жить один, эта кукла – мое величайшее сокровище. – Голос Норито слегка дрогнул. – Она действительно очень мне дорога. Если в доме начнется пожар, эта кукла будет единственным, что я постараюсь спасти. Пусть даже ценой своей жизни.

– Вот как…

– Она действительно уникальна, – сказал он чуть более приподнятым тоном. – У большинства традиционных японских кукол, таких как куклы хинаили итимацу,проработаны только лица и кисти рук, а все, что скрыто под одеждой, – это просто деревяшки и вата, чтобы придать им нужную форму. Но мой отец хотел, чтобы кукла была не только копией лица и рук его любимой женщины. Понимаешь, о чем я, Юи?

Протянув к кукле руку, но не прикасаясь к ней, она осторожно повторила пальцами очертания ее простой прически, украшенной кандзаси[484]с искусно выполненными цветами глицинии, и мягких складок ее кимоно. Сама не зная почему, Юи чувствовала себя смущенной, как будто с нее сорвали всю одежду. Какими же грубыми и неуклюжими казались ее собственные пальцы и слишком широкая ладонь в сравнении с этим произведением искусства. Если бы ей пришлось встретиться с настоящей мамой Норито, Юи, вероятно, и слова бы не смогла произнести – сидела бы на стуле, согнувшись в полупоклоне и почтительно сложив на коленях свои некрасивые руки, и отвечала бы только «да» или «нет». О чем она только думает! Такая благородная дама, больше похожая на сияющее божество, чем на обычного человека, и разговаривать бы с ней не захотела. Она была бы оскорблена тем, что эта девушка с круглым лицом и грубыми пальцами вообразила, будто имеет право встречаться с ее сыном. Он бы никогда их не познакомил.

– Норито-сан…

Юи с опаской покосилась на Норито. Но он как будто пребывал в глубокой задумчивости. Наконец он отстраненно, будто бы только для того, чтобы что-то сказать, спросил ее:

– А эта кукла Барби – ты до сих пор хранишь ее у себя?

– Нет. – Юи отрицательно помотала головой. – Когда мамин начальник ушел на пенсию, она…

Голос Юи прервался – ее душили слезы. Приведя ее в дом, Норито заварил для нее ароматный зеленый чай: чашка с остывшим чаем стояла рядом с небольшим блюдцем с парой сакура-моти,но Юи так и не решилась к ней притронуться, боясь показаться неловкой.

– Мама выбросила все подарки, которые он мне дарил, даже цветные карандаши и раскраски. Я до сих пор не знаю, зачем она это сделала. Наверное, мама считала, что я не достойна их, потому что именно я была виновата в том, что она не смогла повторно выйти замуж. Я была причиной… всего этого…

Юи замолчала, потому что ладонь Норито вдруг скользнула по ее волосам, словно она была маленькой девочкой, а он – взрослым, пришедшим ее утешить. Он наклонился к ней так, что она явственно ощутила необычный запах его парфюма – или, может быть, так пахли одежды его матери? – и почувствовала на щеке его дыхание.

– Ты ни в чем не виновата, Юи.

Она положила ладонь на шершавый, покрытый глубокими трещинами, похожими на морщины, ствол криптомерии. Дерево, за день прогретое солнцем, было теплее вечернего воздуха: несмотря на февральский холод, в марте весна потихоньку отвоевывала свои позиции, и с каждым днем становилось все теплее, хотя ночи все еще оставались прохладными. В новостях по NHK[485]передавали, что цветение сакуры в Токио ожидается в этом году позже обычного, но на его обилие и продолжительность затянувшиеся холода не повлияют.