Онлайн книга «Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус»
|
– Всю молодость мою промотал в патинко![261]– заунывно жаловалась женщина. – Где деньги, я тебя спрашиваю? – Отстань! – огрызался мужчина. – Дай поспать! – Поспать ему дай! Сам допоздна сидел за игровыми автоматами, а теперь, видите ли, я ему спать не даю! Ну, признавайся, всю зарплату спустил? Всю до последней иены? – Да замолчи ты уже, соседи услышат! – Пусть слышат! – не сдавалась женщина. – Нет больше сил моих терпеть! Пусть все знают, что мой муж – бессовестный человек! Бессовестный, никчемный человек! Признавайся, опять ходил сегодня в казино? Ну?! – Не твое это дело! – А чье же это тогда дело, бессовестный ты человек! Всю мою жизнь промотал, всю мою молодость… а я была красотка, не чета нынешним вертихвосткам, и какие мужчины за мной ухаживали! А я выбрала тебя – где, скажите на милость, были мои глаза? Ты ведь все деньги, оставленные мне родителями, спустил на эти проклятые блестящие шарики! – Ты бы предпочла, чтобы я умер, – угрюмо сказал мужчина. Женщина вместо ответа расплакалась. Курода погладил Сюн по волосам: они у нее были мягкие и тонкие – и вправду как у китаянки, а не тяжелые и плотные, как у японских девушек. – Ну-у, красавчик, не уходи… – пробормотала она сквозь сон. – Останься… Она попыталась ответить на его ласку, но ее пальцы, неловкие и слабые со сна, бессильно скользнули по его запястью. – Все в порядке, Фэн-сан, – прошептал Курода, – я здесь. Она не ответила. Он неслышно выскользнул из-под одеяла, снял со спинки единственного в комнате стула свой костюм, оделся и вытащил из внутреннего кармана пиджака бумажник. В бумажнике нашлось сорок тысяч наличными[262]: Курода положил их на прикроватную тумбочку и, в последний раз посмотрев на спящую Сюн, вышел из комнаты. Только спустившись на лифте и оказавшись в коридоре с девочкой и гигантской кошкой, он сообразил, что оставил наверху часы, поколебался несколько мгновений, но решил за ними не возвращаться. Александр подумал, что пройти вдоль южного побережья острова по относительно ровной местности будет разумнее, чем сразу бежать вглубь по узким улочкам, зажатым между одно– и двухэтажными домами, хоть так и выходил небольшой крюк. Он был уже на полпути к дому Изуми, когда земля задрожала в очередном приступе лихорадки: он с трудом удержался на ногах, подумав, что со стороны, должно быть, выглядит как пьяный. От этой мысли ему стало немного веселее. Из краткого курса по безопасности, прочитанного перед отъездом, он помнил немного, а сейчас и того меньше, разве что то, что начинается все обычно с более слабых толчков и заканчивается более сильными, длящимися три-четыре минуты, после чего следуют повторные толчки, или афтершок, и что вероятность всего этого не слишком высока, особенно если едешь работать на какие-то пару лет. За пару лет вряд ли может случиться что-то из ряда вон выходящее. Из открытого окна одного из домов раздался детский плач: – Ковай, ковай, папа, ковай![263] Он огляделся, пытаясь понять, где находится ребенок, но в царящей вокруг какофонии источник звука было определить невозможно. Следующий толчок сбил Александра с ног: упав, он ударился правым коленом и сжал зубы, чтобы не закричать от боли. – Ковай, ковай! – продолжал надрывно плакать ребенок. – Па-апа, ковай! |