Книга Вианн, страница 110 – Джоанн Харрис

Он на мгновение умолк и продолжил совсем другим тоном.

– Ты знаешь, что ацтеки отождествляли плод какао с человеческим сердцем? Не в романтическом смысле, а в смысле кровавых жертвоприношений. За минувшие столетия его приручили и подсластили. Но истину не скрыть. В сердце нет ничего, кроме горечи.

Странно слышать такое от Ги, и я задумалась, что могло его на это натолкнуть. Мне до сих пор трудно поверить, что он лгал своей семье. Но моя мать говорила, что ложь подобна одуванчикам весной, которые заполоняют обочины и запускают корни в землю. У лжи сотни разных имен; она легко пересекает континенты. Из младенца она становится ребенком, а затем и матерью, которая тоже лжет, и у каждого из них ангельски невинное лицо.

Ветер принес тебя ко мне,говорила она. Ветер может отнять тебя с такой же легкостью.Вот почему мы занимаем как можно меньше места. Ведь если мир узнает о нас, то сможет все у нас отобрать. Кто мы есть. Кем мы выбираем быть. Конечно, я тогда не знала о страхе, который терзал мою мать. Для меня это было просто историей. Но сейчас ее голос звучит так же громко, как когда она была жива, и говорит мне: дети даны нам во временное пользование. Мир то и дело пытается их отобрать. Вот почему мы все время в пути, Виан. Вот почему мы следуем за сменой времен года.

Полагаю, в глубине души я всегда это знала. Даже ребенком. Воспоминание о рождественской ночи, проведенной в исповедальне, возвращается снова и снова: сбивчивый, дрожащий голос матери, запах старых книг и ладана. Мой голос становится все громче, яростно звенит из деревянного ящика: «Ты мне не мать! Убирайся! Ты не моя настоящая мать!»И позже, в нашей комнате, ее слезы, тихие уговоры, обещания. «Я обещаю, мы найдем Мольфетту,– сказала она. – Я не должна была бросать ее на вокзале. Теперь я это знаю. Дай мне шанс все исправить».

Мы так и не нашли ее, хотя искали на каждой скамейке, в каждом поезде, в каждом автобусе, в каждом бюро потерянных вещей. Но я хранила ее образ в своем сердце; шепталась с ней в темноте, иногда замечала ее краешком глаза, когда мы пробирались сквозь безликие толпы. Мама тоже порой ее видела, особенно в последние несколько лет. Она называла ее «твой невидимый друг». Помнишь своего невидимого друга?Но мы обе знали, чем была Мольфетта. Она была той тайной, которую моя мать хранила всю мою жизнь; тем, что преследовало нас, выжидая подходящий момент; тем, что пряталось в исповедальне.

Я смела битое стекло в совок, а Ги вернулся в коншировочную. Постоянный гул машины напоминал шум моря в раковине, а запах шоколада, впитавшийся в стены, теперь казался почти едким, почти горелым. Возможно, из-за печальных воспоминаний, ведь шоколад реагирует на эмоции. Но затем из задней комнаты донесся голос Ги, то взмывавший, то стихавший в ритме брани, и я пошла посмотреть, в чем дело.

Здесь едкий запах был сильнее – запах злости и гари. Ги в заляпанной шоколадом спецовке склонился над конш-машиной.

– Что случилось? – спросила я.

– Шоколад свернулся. Наверное, в него попала вода.

Я заглянула ему через плечо. Шоколад в машине был похож на угольки – грубый, горький, кристаллизовавшийся. Ничего общего с блестящим и шелковистым правильно темперированным шоколадом. Вода действительно на это способна; и все же не было никаких признаков вмешательства в работу смесителя.