Книга Учитель Пения, страница 91 – Василий Щепетнев

И, наконец, я вышел. На улице уже было темно. Холодный ветер с реки освежил лицо, сдувая запахи казенного дома.

Игра была опасной. Я дал понять, что не простой винтик. Но в системе, где главный принцип — либо ты часть механизма, либо тебя из него выбросят, выделяться смертельно опасно. Я купилсебе время. Но купил ли я безопасность? Или, наоборот, лишь сильнее привлек к себе внимание?

Дома меня ждали.

— Чуть не опоздал, — сказал отец, пока мать подала тарелку с картофельными оладьями.

— Но не опоздал же, — ответил я.

Отец включил радиоприемник. Бибиси? Нет и нет. Что нам Гекуба? Так, иногда сверяя часы, не больше. Сегодня, согласно «Правде», в половине девятого по второй программе Центрального радиовещания должна передаваться радиопостановка по пьесе Михаила Светлова «Бранденбургские ворота». На волне тридцать и пятьдесят одна сотая метра.

Наша, советская пьеса. На нашей, советской волне.

Слушая постановку, я думал, что даже в этой трижды проверенной бдительными людьми пьесе сквозь треск и пафос пробиваются иные смыслы. Вопросы о цене победы. О том, что остается после войны в душах людей. О том, как отстроить не только ворота, но и что-то большее.

Великое дело — радио. ещё более великое — искусство. Каждый человек — своего рода приёмник, в голове которого смешались частоты разных времен, разных жизней. И этот приемник нельзя выключить, хотя он ловит слишком много. И теперь, похоже, на мою частоту начали выходить другие радиолюбители. Из горкома. Из милиции. А возможно, и оттуда, из-под Зарьки, где в ночи, под рокот дизелей и, быть может, под вой ветра в колючей проволоке, строилось что-то, не предназначенное для ушей посторонних. Мне оставалось только слушать. И пытаться различить в общем гуле, чей именно голос выходит на связь.

Тихая, пропахшая чаем, чернилами и старой бумагой учительская во второй школе города Зуброва была местом, где время текло иначе. Не то чтобы медленнее — оно буксовало, как «Студебекер» на весенней распутице, увязая в тетрадях, в бесконечных отчетах и в личных мелких драмах, пахнувших луком и одеколоном «Кармен». Война отгремела, но ее эхо застыло здесь в виде усталых лиц женщин, чьи мужья не вернулись, и в осторожной, но заметной бодрости тех, кто выжил.

Моё появление в этом пространственно-временном континууме (я ж теперь интеллигент и должен мыслить кучеряво) в новом тёмно-синем костюме вызвал эффект, сравнимый с появлением павлина в курятнике. Не тот эффект, что на улице или в ДК, а немного приглушенный, но оттого не менее интенсивный. Здесь оценивали не столько шик, сколько саму возможность этого шика. Костюм был вызовом. Немым вопросом: откуда? И молчаливым ответом: у меня есть возможности, о которых вы не знаете.

Я сидел за столом, разбирая ноты. Вернее, делал вид, что разбираю. На самом деле я слушал. Учительская — лучший барометр общественных настроений и, одновременно, рассадник мелких интриг. Здесь рождались и умирали слухи, здесь же их и прививали, как оспу.

Анна Андреевна, заведующая учебной частью, женщина с лицом, напоминавшим добросовестно выполненное, но слегка подпорченное временем домашнее задание по рисованию, подошла ко мне. Ее взгляд скользнул по моему пиджаку, по галстуку с едва заметным, но несомненно заграничным узором.