Книга Учитель Пения, страница 53 – Василий Щепетнев

Я провёл ладонью по лицу. Бриться не буду, решил. Лейтенант, то есть я, блондин, щетины светлой почти не видно. А энергия нужна для другого.

Я проверил одежду, висевшую на спинке стула. Нет, кровью не замарался. Освободил отцовский пиджак от своих — теперь уже своих — вещей.

А тут, как по сигналу режиссёра, за дверью послышался голос. Нежный, усталый, полный затаённой тревоги:

— Павлуша! Завтрак стынет!

Матушка. Алевтина Ивановна Соболева.

Вот она — первая проверка, первый экзамен, который нельзя завалить.

По анкетам она из крестьян. А реально — из духовенства. Её отец, а мой, стало быть, дед, был священником в Саратове. Его я не видел, да и не мог видеть — он погиб до моего, Павлушеного, рождения. При каких обстоятельствах — лучше не спрашивать. А матушка, выйдя за Мефодия Кирилловича, тихого и надёжного мастерового, сознательно посвятила себя семье. Домохозяйка. Женщина, чей мир сузился до размеров этой квартиры, кухни и детей, ушедших на войну. Кирилл пропал без вести, Пётр метит в профессуру, рядом остался я.

Материнское сердце — вещун. Заметит ли она подмену? Учует ли иное в глазах, в жестах, в том, как её Павлуша отодвигает чашку?

Это вряд ли,подумал я, глядя в зеркало на жёсткое, чуждое лицо. Матушка помнит Павлушу, ласкового, мягкого, мечтательного мальчика, учившегося в музыкальной школе и писавшего стихи. А с войны пришёл другой человек. Совсем другой. Который вчера вечером убил четверых бандитов, и — хоть бы хны. А сколько убил до этого — я не знаю. В моей новой, роли это не прописано. Но, помня глаза, смотрящие на меня из зеркала, я решил, что много. Очень много.

И этот человек теперь — я. Я сделал глубокий вдох, и шагнул навстречу своему первому утру в чужой, а теперь уже и моей жизни. Занавес поднялся. Публика ждёт. Пора

Матушка, поставив передо мной чайник, спросила, опустив глаза и вытирая руки о фартук:

— Павлуша, как почивал?

Она сказала именно «почивал» — словечко из старого, дореволюционного лексикона, доносящееся, как запах ладана из запечатанной церкви. И добавила, почти шёпотом:

— Не снились ли страсти какие?

«Страсти» — это тоже её слово. Не кошмары, не ужасы, а именно «страсти». Как в Евангелии. Как будто мои видения были не следствием контузии или расшатанных нервов, а некоей искупительной мукой, которую следует нести с христианским смирением.

Я отломил кусок хлеба, избегая её взгляда, и ответил в стол:

— Война снилась.

Кратко, по-солдатски. И замолчал, давая понять, что тема исчерпана. Обсуждать детали «страстей» с матушкой было бы мукой — для нас обоих.

Она не стала допытываться. Не её метод. Алевтина Ивановна выработала свою тактику выживания — тактику тихого, бережного обхода острых углов. Она просто кивнула, будто подтвердила какую-то свою грустную догадку, и поставила передо мной тарелку. Яичница-глазунья из двух яиц, пожаренная на свином сале, испещрённая хрустящими шкварками. И кусок чёрного, душистого, ещё тёплого хлеба. По нынешним, сорок седьмого года, временам — роскошь, граничащая с вызывающей дерзостью. Объяснение, как всегда, было простым.

— Шесть кур держу во дворе, — тихо сказала она, как будто признаваясь в мелком преступлении. — Десяток в неделю в «Восход» сдаю. Норма такая. Надежда Петровна… она понимающая.