Книга Учитель Пения, страница 45 – Василий Щепетнев

— Твой, твой, не бойся! — успокоил он. — Слишком уж приметно это — баянистов мочить. Ну раз, ну два — и слух пойдет. А дальше в городе сообразят, начнут искать закономерность. Нехорошо.

— Почему два, — поправил я мрачно. — Три. Двое из второй школы, один из «Карлуши». Тот, что передо мной очередь занимал.

На лице капитана на миг мелькнуло неподдельное уважение.

— Я же говорю, смышленый! — Он подмигнул своим людям, и те одобрительно загудели. — Вообще-то, если уж начистоту, пятеро их было. Но всё, хватит, пора менять пластинку. Значит, ты со мной? Окончательно и бесповоротно?

Я посмотрел на троицу. На их пустые, жадныелица. На их руки, привыкшие к краже, а не к бою. И медленно кивнул.

— С тобой, капитан. А эти… — я качнул тростью в их сторону, не скрывая презрения. — Я бы с такими в разведку не пошел. Дисциплины никакой. Курят в засаде — куда это годится?

Капитан вздохнул, с тем видом, будто я напомнил ему о неприятной, но необходимой обязанности.

— Уж какие есть. Пока. А дисциплину… дисциплину мы сейчас поправим. Наглядным уроком. — Он повернулся к троице, и его голос стал плоским, как лезвие лопаты. — Серый. Хмырь. Три-четыре.

Что-то щелкнуло в воздухе. Не физически, а психологически. Двое из троих — тот, что с ключом, и сутулый — отбросили папиросы и в одно мгновение скрутили руки третьему, тому, что помоложе и пощипывал подбородок. Делали они это не очень ловко, с толчками и хриплым сопением, но третий подвоха не ожидал. Да и с виду не был богатырем. Его руки были заломлены за спину с глухим, болезненным хрустом. Он ахнул, но не крикнул. Его поставили на колени. Он задрожал, и в лунном свете я увидел, как по его щеке ползёт блестящая полоска.

Капитан подошел к нему, заслонив собой луну.

— Ты вчера, в ларьке на рынке, взял пачку папирос, не заплатив, — сказал он тихо, почти ласково. — Хозяин побежал за тобой, ты его ударил. По лицу. Нашелся свидетель. Это — недисциплинированность. Это — риск. У тебя что, денег нет? Ты светишься. А я не люблю, когда мои люди светятся.

Юнец что-то прошептал, слова слились в непонятную, мокрую мольбу.

Капитан обернулся ко мне. Его лицо было спокойным, даже усталым.

— Видишь, лейтенант? Мы наводим порядок. Внутренний. Без порядка — никак. Ты с нами. Ты теперь часть порядка. Понял?

Я смотрел на юнца на коленях, на двух других, державших его, на капитана, который решал судьбу человека с той же легкостью, с какой час назад решал судьбу аккордеона. И понял, что выбор, который я только что сделал, не был выбором между жизнью и смертью. Он был выбором между одной смертью и другой, более медленной, но неизбежной. И моя новая жизнь, только что начавшаяся под холодной луной на терновой старице, уже пахла речной тиной, дешевым табаком и кровью. Я кивнул. Понял.

Луна замерла в небе, как судья, выносящий приговор. И приговор уже был произнесен, только механизм приведения его в действие требовал последнего, решающего толчка.Воздух на старице стал густым, как патока, пропитанный запахом страха, речной сырости и дешевого табака.

— Ты говорил о горкоме и милиции, лейтенант, — голос капитана Виталия прозвучал тихо, почти задушевно. — Так вот она, проверка. Настоящая. Не на словах, а на деле. Ну-ка, Серый…

Тот, кого он назвал Серым — коренастый, с лицом, словно вырубленным топором из полена, — нехотя вытащил из кармана куртки коленопреклоненного нож. Не глядя на владельца, он тряхнул запястьем с неожиданной ловкостью, и лезвие блеснуло в лунном свете, издав тонкий, зловещий щелчок. Это был не финский складень, не сапожный резак. Это был инструмент.