Книга Сердце жаворонка, страница 93 – Лев Брусилов

– Да ты не стой, присаживайся, – не поднимая головы, подала голос настоятельница. – Нутром чую, разговор у нас с тобой долгий будет.

Фома Фомич огляделся. У большой кровати под стеганым коричневым покрывалом заприметил стул, взял, поставил его у стола и сел. Стул недовольно хрустнул. Матушка Ирина переложила еще несколько карт, разочарованно хмыкнула, собрала все в колоду и отложила в сторону, только после этого подняла голову. У нее были маленькие, серые, осторожные, но веселые глаза. Кожа на щеках одутловато-гладкая, на то, что настоятельница уже во многих летах, указывали глубокие морщины вокруг глаз, выбившаяся из-под косынки белая, как картофельные ростки, прядь волос, обвислый подбородок, а также распухшие от подагры суставы на пальцах.

– Зовут-то тебя как? – спросила и, ожидая ответа, чуть вытянула вперед шею.

– Фомой, – ответил полковник.

– Ну что же, хорошее имя, евангельское… – Она хотела еще что-то добавить по поводу имени, но заметив, как начальник сыскной бросает взгляды на игральную колоду, положила на нее руку и весело сказала: – Ты небось невесть что подумал, по глазам вижу, а карты эти, они не мои, я их… – Она замолчала, глянула на приоткрытую дверь. – Ты бы прикрыл, а то… разные люди тут ходят, порой такие бесшумные… У меня слух собачий, а и я не слышу… А нам с тобой зачем чужие уши?

Начальник сыскной встал, но перед тем как затворить дверь, выглянул в коридор – пусто. Сел на место.

– Да там гляди не гляди, все одно не увидишь. Я же говорю – бесшумные.

Полковник закрыл дверь и вернулся.

– Карты эти не мои, я их у Василия, у секретаря отобрала. Так вцепился, что еле-еле выдрала, чуть пальцы себе не повыворачивала. Гляжу как-то – я уж тут давненько пребываю, – а у него, у Василия, правое ухо с плюховский вареник. У нас тут деревня есть Плюхово, так там вареники делают вот такие, – настоятельница соединила две свои ладони и показала начальнику сыскной, – огромные! Вот и у Василия такое ухо, да еще и свекольного цвета. Я к нему: а что это у тебя, милок, с ухом? А он ухо-то прикрывает, прячет, глаза отводит и говорит: «ничего, это я ударился о притолоку». Нашел тоже дурочку. И поскольку заняться-то мне особо нечем, стала я за ним приглядывать да присматривать, и что оказалось? Спутался он тут с двумя архиерейскими келейниками. Сам-то молодой, дурной, а те постарше, поизжеванней. И что они устроили? За ризницей, там комнатенка есть, логово себе свили, стол туда притащили, свечей алтарных толстых наворовали… сидят, в карты режутся втроем. А кто проигрывает, тому колодой по ушам. Ну а Василий, он ведь с малолетства при духовных лицах, ему все в диковинку, все интересно, а сам-то тютя-матютя, вот и проигрывал всегда, ну а они, келейники, и рады. Если бы я не вмешалась, отбили бы они ему ухо, как есть отбили бы… – Настоятельница замолчала, стала как-то пристально вглядываться в фон Шпинне, который сидел перед ней и простовато улыбался. – Васька сказывал, ты из полиции, да?

– Да! – мотнул головой Фома Фомич.

– А ко мне пришел-то зачем, неужто помоложе кого нет?

– Есть! – еще раз мотнул головой полковник. – Только они едва ли смогут помочь, потому как то, о чем я хочу вас расспросить, дела давно минувших дней…

– Ну если дело давнее, я ведь могу и не помнить, – опустила глаза настоятельница. – У меня-то и в молодости память так себе была, проточная, – небрежно махнула рукой.