Книга Сердце жаворонка, страница 17 – Лев Брусилов

Начальник сыскной, раздумывая, кивал и потирал бритый подбородок.

– Ваше превосходительство, а вы не знаете, откуда в вашем доме чучело этой птицы?

– Откуда? – Губернатор широкой ладонью пригладил волосы на голове и тут же взъерошил их, потом снова пригладил. – Нет, не могу вам ничего сказать! – проговорил он с сожалением. – У нас в доме, – он почему-то понизил голос, – столько всякого хлама… Наталья Федотовна, она человек увлекающийся, собирает коллекцию… – Губернатор после слова «коллекция» замолчал, точно не находил, что сказать еще.

– Коллекцию чего? – попытался уточнить полковник.

– Этот вопрос я задаю ей уже несколько лет, а может быть, даже всю жизнь, и она не может мне на него ответить, но я подозреваю, что это коллекция всего на свете!

– Понимаю! – искривив губы, задумчиво кивнул Фома Фомич. – Ваша жена коллекционирует то, что ей понравится…

– Да, – согласился губернатор. – Не исключаю, что и это чучело она где-то купила, а потом забыла о нем… У женщин, должен вам сказать, да вы и сами знаете, как в этой поговорке – очень короткая память, до порога.

У начальника сыскной было свое мнение о короткой памяти женщин, и оно, мягко говоря, отличалось от мнения его превосходительства. Фома Фомич знал, что память у женщин совсем не короткая, может быть, в чем-то избирательная. Женщины бывают очень памятливыми. Проще простого объявить: баба дура! Но ты не торопись, посмотри на нее внимательно и, может быть, не сразу, но поймешь, что не такая она уж и дура. Ей только хочется казаться дурой, и это у нее ох как расчудесно получается. Быть дурой и казаться таковой – это не одно и то же. Но он не стал спорить с Протопоповым.

После беседы и предварительной договоренности с губернатором о дальнейших шагах начальник сыскной поднялся в семнадцатый номер и осмотрел место преступления. Тело Топазо лежало на полу у широкой кровати. Она была заправлена, а это могло означать только то, что хозяин номера так и не ложился. Значит, убили его, скорее всего, вечером. Над трупом колдовал доктор Викентьев. Фон Шпинне поприветствовал доктора, но руки ему не пожал. Сам Викентьев, понимая, что многим неприятно пожимать ему руку в то время, когда он осматривает и ощупывает мертвеца, попросил начальника сыскной обойтись без рукопожатия.

– День только начался, а мы с вами снова встретились, и по такому печальному случаю, – не отводя взгляда от трупа, проговорил полковник.

– Да, кто бы мог подумать, кто бы мог подумать…

– Ну, что скажете, доктор? – не обращая внимания на стоящего у двери стражника и сразу переходя к делу, спросил Фома Фомич.

Викентьев выпрямился, завел правую руку за спину и, потирая поясницу, сказал:

– Задушен, следов борьбы нет, скорее всего, он знал убийцу либо не опасался его…

– Можно предположить, что это был кто-нибудь из прислуги? – спросил начальник сыскной и перевел взгляд на перекошенное лицо убитого.

– Да, наверное, но это уже решать вам. Еще, кстати, задушен он чем-то тонким, я бы даже сказал, очень тонким. Странгуляционная полоса прорезала верхние кожные покровы, промяла гортань, но не повредила ее…

– Я так понимаю, это вы положили тело? – спросил фон Шпинне, указывая на труп.

– Да, я! – мотнул головой доктор. – Мне было неудобно его осматривать, но следователь предварительно все зафиксировал…