Книга Пусть всегда будет атом, страница 119 – Тимур Суворкин

Боевиков Ахмед-Булата было на корабле куда больше чем нападавших, а потому действовали быстро и жестко. Кто-то спускался в трюм и машинное отделение, расстреливая всех, кто попадался на пути, другие бежали по коридорам надстройки, кидая гранаты в кубрики с просыпающимися от стрельбы работорговцами.

Пашка мало что помнил. Вот они с Искрой несутся по узким лестницам и коридорам, оглушенные бьющимися между железными переборками криками и выстрелами – своими и чужими. Вот вбегают в кают-компанию. Вот Пашка совершает первое в своей жизни убийство.

Два ошалевших, не понимающих, что происходит боевика, встретили их стоя за не доигранной партией в нарды. Один из них сунул было руку к кобуре, но был тут же застрелен Искрой. Едва раздался выстрел, как в живот второго разрядил ружье Пашка – просто от страха, просто потому, что вокруг стреляют и умирают люди. Просто потому, что Пашка не хотел быть среди тех, кто сейчас лежал мертвыми на этом корабле.

Они бегут дальше.

Страх нахлынувший с самым первым выстрелом так и не исчезал и Пашка был ему благодарен: он отвлекал его от того, что творилось вокруг. Пашка стрелял, перезаряжал ружье, снова стрелял. Что-то обожгло руку, а затем он шатнулся, получив удар прикладом прямо в лицо. Кто-то тяжелый навалился на него, сбил на палубу, подмяв под себя, вцепляясь руками в ружье, а зубами прямо в нос Пашки. Хрустнуло: рукоять маузера вбилась в висок нападавшего, и Искра с трудом скинула с Пашки обмякшее тело, тут же досылая пулю в голову застонавшего работорговца.

Сверху слышался отборный мат, продолжалась стрельба боевиков, но для команды все уже было кончено. Рвались в каютах гранаты, корчился в рубке, выронив тяжелый револьвер, капитан, палубы шили сквозь темноту захваченные революционерами пулеметы и жадно клевали упавших примкнутые к стволам штыки.

Кто-то из работорговцев успел вырваться палубу и броситься за борт, но высокие волны охотно влекли таких на острые камни, укрывшие высокий берег. Смолкли последние крики. Последние выстрелы отзвучали.

Над морем занимался рассвет. Яркий и непередаваемо алый. В его красном свете искрилась вода из насоса, смывая рубиновые потеки на лестницах и стенах. Холодный, легкий ветер медленно уносил пороховую гарь. О том, что все произошедшее не было для стоящих на палубе тяжелым ночным сном, говорили теперь лишь тела перед ними.

– Как ты? – Искра тронула Пашку за плечо. – Ничего, в первый раз всегда трудно, это пройдет.

Пашка не ответил, он глядел то на трупы работорговцев, буднично кидаемые за борт, то на свою перевязанную, простреленную в двух местах руку, то на майку, залитую кровью из разбитого ударом приклада носа. Он улыбался Искре.

– Ты знаешь, я никогда еще не чувствовал себя таким живым как сейчас.

Парень и девушка еще долго стояли на палубе, разговаривая о произошедшем и смотря, как по мачте сухогруза медленно поднимается вверх красное знамя.

Корабль ускорял ход, идя на помощь далекому осажденному городу.

I

Двенадцать дней провел Тарен Саидов на зыбкой грани жизни и смерти. Сутками в пропахшем кровью и карболкой медицинском вагоне руки врачей удерживали молодого барона от падения в вечное небытие.

Разорвавшийся рядом с ним снаряд лишил барона нескольких литров крови, килограмма мяса, глаза и четырех пальцев. Только на тринадцатый день, ослабевший, блестящий болезненным потом Тарен Саидов смог с трудом подозвать своих гвардейцев, велев дотащить его до штабного вагона. Впрочем, что-то предпринимать было уже поздно.