Онлайн книга «Кроваво-красные бисквиты»
|
– Но ведь они не могут! – Ты же смог! – Я – другое дело… – Вот видишь, вначале ты не верил в себя, а теперь ты не веришь в других. А меня спрашивал, верю ли я в то, что можно наших людей от пьянства отучить. Сам-то ты в это веришь? Кочкин был ошеломлен вопросом. Он вдруг понял, что не верит в то, что русского человека можно отучить пьянствовать. А начальник сыскной продолжил: – Но беда нашего человека заключается в том, что он, не веря в себя, обижается на других за то, что они не верят в него. А по поводу пьянства… Не надо думать обо всех, подумай только о себе. Сам брось пить, и это будет маленьким началом большого отрезвления… – Так другие ведь не бросят! – «Другие ведь не бросят» – это возглас оправдания, своего собственного оправдания. Другие не бросят, а мне зачем бросать? Если я брошу, то это ничего не изменит, все останется по-прежнему! – Но это ведь так и есть! – Нет, Меркуша, это не так. Когда ты бросишь пить, я сейчас, понятное дело, говорю фигурально, пьяниц в нашей стране станет на одного меньше. Те, кто с тобой рядом, тоже, на тебя глядя, кто вообще бросит, а кто станет пить меньше. Но для того, чтобы это случилось, бросить пить надо самому… – С одной стороны, я посмотрю, все просто, а с другой – все сложно! – сказал Кочкин. – Нет, это все просто. Ведь в мире не было бы ничего, не будь в нем человека, одного человека, который сделал первый шаг, за ним пошли другие, так и началось Великое переселение народов. Это потом все действо назовут коллективным разумом, а начался ведь этот разум с одного человека, с себя самого. – Что же это выходит: если я брошу пить, то и все бросят? – Нет, только ты. – Зачем тогда сыр-бор городить? – Вот и я говорю – зачем? У нас, Меркуша, если честно, и без этого есть о чем поговорить, а лучше – помолчать. Я понимаю, что тебе обидно, обидно за всех нас, за нацию, и, думаю, это неплохое качество. В купе наступила тишина. Было слышно только, как монотонно-убаюкивающе стучат колеса да звякают чайные стаканы в подстаканниках. Некоторые темы очень сложны в понимании и осмыслении, в особенности такая непростая, как пьянство. В Сорокопут прибыли по расписанию, в двадцать два часа сорок пять минут по железнодорожному времени. На перроне, так же как и в прошлый раз, стояла темень, ни фонаря, ни лампочки, только кто-то натужно кашлял в темноте, сообщая этим, что место здесь живое. Сыщики постояли, пока поезд после свистка не тронется и глаза не привыкнут к темноте. Затем, минуя вокзал и не вступая в разговор с дежурным, пошли устраиваться на ночлег. Дверь мамыкинской гостиницы была не заперта, за стойкой стояла все та же веселая молодуха. – Добро пожаловать! – пропела она, едва сыщики переступили порог, и, поправив на своих круглых плечах шаль, вышла им навстречу. – А я ведь вас помню! – начала она. – Вы в прошлый раз у Савельевых останавливались, Колька окаянный обдурил. Но, слава богу, теперь его нету, выгнали охламона с железной дороги. Он думал, всю жизнь так будет ездить да клиентов путать. А вот и не вышло у него, все-таки есть на свете справедливость. – Нам бы комнату! – оборвал хозяйку Кочкин. – Одну на двоих? – спросила хозяйка и даже как-то удивилась. – А что? – Да просто у меня есть одноместные нумера, что вам толкаться вдвоем в одной комнате, несолидно это. У Савельевых, там ведь не гостиница, там – конюшня, а у меня заведение серьезное, можно даже сказать, что европейское. Я слежу, чтобы моим постояльцам, гостям, удобно было, чтобы они в другой раз опять у меня остановились, а не шли… – она даже не стала договаривать, просто мотнула головой в сторону. |