Книга Происшествие в городе Т, страница 119 – Лев Брусилов

– Непонятно. – развел руками Кочкин.

– Объясню! Господа, чего греха таить, они ведь с ленцой люди, но я в этом беды не усматриваю. Господа и должны быть такими, ежели они настоящие господа. Беда в другом. Прислуга ихняя, глядючи на господ, изнеживаться начинает. Посылают прислугу, скажем, в лавку к тому же Корчакову за чаем, а им идтить туда неохота, то зябко, то слякотно. Вот они ко мне, Бонифатьич, выручай. – Швейцар красноречиво двинул бровями. – Ну я, не будь дурак, и выручаю. Завел у себя тут «денщика», мальца Ваську. Он хоть годами еще не вышел, а смышленый, каналья… вот и отправляю его за покупками. А перед тем как покупки, значит, господам отнесть, я их у себя тут осматриваю. Там щепотку, там понюшку, а где и копеечку, так и живу.

На небольшой томпаковой спиртовке вскипел чайник. Бонифатьич снял его, спиртовку загасил и принялся разливать кипяток по чашкам.

– Но это же, выходит, воровство, – после некоторого раздумья заметил Кочкин.

– Нет, – запротестовал швейцар, – какое же это воровство? Это, ежели хотите знать, пошлина или плата за услугу. Я ведь не беру себе чего получше, а стараюсь выбрать товар подпорченный. Где чего подсохло, где примялось или, скажем, лопнуло. Господа, они ведь все равно этого есть не станут… Да вы пейте чай, пейте, ваше благородие. Ежели желаете, так у меня вот тут и халва имеется! – Бонифатьич полез в свои закрома, находящиеся под лежаком, но Кочкин остановил его:

– Мне вот что интересно…

– Да.

– Ты вчера черным ходом выпускал женщину в темном платье. И не отпирайся, видели тебя!

– Да я и не отпираюсь, было дело, выпускал, – спокойно проговорил швейцар. – Что в этом противоправного?

– Противоправного ничего. Ты в каком часу ее обратно впустил?

– Не впускал я ее обратно, зачем?

– Ну, как зачем, она ведь из вашего дома? – насторожился Кочкин.

– Она-то? Нет, не из нашего.

– Тогда это, наверное, графиня Можайская?

– Нет, – сморщился швейцар. – Их превосходительство я отлично знаю. Она к нам часто наведывается, в четвертой квартире приятельница их живут, госпожа Мшенская. А эта в черном, это другая женщина… Да и стал бы я госпожу губернаторшу через черный ход выпускать. Да она бы, верно, и не пошла, не того она полета…

– Откуда же взялась эта другая женщина?

– Да тут какое дело. Вчерась всех, кого надо, встретил, кого надо – проводил. Время такое, что более быть никому не должно. Беготня, она всегда ближе к вечеру начинается. Думаю, пока затишье, полежу. Ноги гудят, видно, на погоду. Кителек снял, лег, только распрямился, слышу, кто-то будто бы дверь трогает. Пошел, открыл. На пороге женщина стоит, вот как вы изволили описывать, в черном платье, лицо за вуалью, сует мне целковый и говорит:

– Любезный, – это она меня так назвала, – тут, говорит, увязались за мной какие-то. – А сама так легонько головой в сторону поводит. Я глянул – точно, пролетка стоит. Из нее две головы торчат и все в эту, в нашу сторону глядят. – Так нельзя ли, – говорит, – вашим черным ходом воспользоваться, чтобы отстали? – За целковый, думаю, отчего же, можно! Вот так вот.

– А раньше ты эту женщину не видел?

– Нет, не видел, – не задумываясь ответил швейцар и добавил чуть погодя: – Ежели вы насчет вуали сомневаетесь, то зря. Мне это даже все равно. Покажи мне человека, а потом обряди во что хошь, хоть в попону конскую, я его все равно узнаю. Я на этой службе, – Бонифатьич обвел вокруг себя руками, – слава богу, лет уж сколько. А что это за женщина?