Книга Цветок с тремя листьями, страница 74 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

— А если я буду молчать, это что-то изменит? Мицунари, он не болен. Он умирает. И умрет. И времени, как ты выразился, у него нет.

— Ты… — прошипел Мицунари сквозь зубы, — как ты смеешь? Ведь именно из-за тебя этого времени стало еще меньше! Эта проклятая поездка едва не убила его! А ты ведь и правда хотел, чтобы он там умер.

— Да! Хотел! Но ты его близко не подпускал к передовой линии! Ты лгал ему, как он нужен тебе в штабе! Я всерьез подумывал о том, чтобы затеять ссору и убить его в поединке! Пока его рука еще способна держать меч!

Мицунари захрипел и с силой ударил Киёмасу по рукам. Лицо его побелело, и глаза сверкнули такой ненавистью, что Киёмаса отшатнулся и медленно разжал пальцы.

— Так убей его. Раз ты так хочешь. Убей. Ты поэтому его позвал, так? Никак не можешь угомониться? — произнес Мицунари тихо и до странности спокойно. Он сделал шаг вперед, и Киёмаса отступил. Мицунари слегка склонил голову набок и несколько мгновений пристально смотрел ему в глаза. А потом усмехнулся: — Я прикончу тебя как бешеную собаку, Киёмаса. Ты меня понял?

— Неплохой способ самоубийства, а Мицунари? — Киёмаса ухмыльнулся в ответ.

Мицунари отвел взгляд и отряхнулся от невидимой пыли.

— С тобой бесполезно разговаривать. Ты слишком туп. Тебя позовут, когда нужно будет кого-нибудь убить. Ни на что большее ты не способен.

Киёмаса помолчал, а потом положил руку Мицунари на плечо.

— Ты… Мицунари, ты прав. Между нами огромная разница. Знаешь, какая?

— Ну? Просвети меня, — Мицунари дернулся от его прикосновения и отступил на шаг.

— Я — воин, а ты — чиновник и бумажный червяк, как бы тебе ни хотелось иного. Но дело не в этом. Тебе назначили содержание, потом тебе дали земли и сделали дайме. Это плата за твою работу и за твою жизнь. А нам: мне, Ёсицугу и таким же, как мы, дают земли в качестве платы за нашу смерть. Не для того, чтобы мы жили в своих замках в свое удовольствие. Ты понимаешь разницу?

— Так кто же тебе мешает умереть, Киёмаса?

— Враги. Их еще слишком много у его светлости. Было бы невежливо умирать раньше них, — Киёмаса расхохотался.

— Ёсицугу… он не может больше сражаться как воин. И тебе это прекрасно известно.

— Ты сам сейчас говорил, что от воина мало толку. Я и правда не знаю, кого мне пойти и убить. И ты не знаешь. Тело Ёсицугу разрушено, но его разум все так же острее твоего меча. Ты зашел в тупик, Мицунари. Признай это. И перестань унижать Ёсицугу.

— Я… не унижаю его. Но если ты его хоть пальцем тронешь…

— Я с ним еще и напиться планирую, не желаешь поучаствовать? — иронично поинтересовался Киёмаса.

— Нет. И, знаешь что? Я зря к тебе пришел. Мне следовало идти не сюда.

Мицунари отвернулся и зашагал по берегу к ступенькам. Киёмаса проводил его взглядом, пока тот поднимался по лестнице, покачал головой и наклонился над очагом, снова поворачивая рыбу.

Мицунари никогда раньше здесь не был. Поэтому с большим интересом разглядывал узоры на стенах и потолке, ожидая ответа. Зеленое и розовое. Хозяевам поместья, видимо, очень нравился их родовой цветок, поэтому он присутствовал почти в каждом орнаменте. Не как обычно принято — в стилизованном виде, а именно цветы и листья. Даже на ширме, стоящей посреди большой просторной комнате, были изображены эти розовые цветы. Мицунари криво улыбнулся. Его бы подняли на смех, если бы он украсил все стены иероглифами[27]. Впрочем, каждому свое. Когда его спрашивали о его гербе, он всегда отвечал, что писать умеет лучше, чем рисовать. Интересно, долго ли ему придется ждать? И примут ли его вообще? Он бы совершенно не удивился отказу. Что же, если ему откажут сегодня, сославшись на занятость или усталость, он не поленится прийти завтра. Да-да, именно прийти, гонца с письмом гораздо легче завернуть, ограничившись вежливым ответом. Еще ему было интересно: хозяин выйдет к нему сам или прикажет привести, если все-таки решит принять?