Книга Яд, порох, дамский пистолет, страница 54 – Александра Лавалье

– Он спросил меня, придётся ли ему оплачивать мой визит. Поверьте, умалишённых такие вопросы не интересуют. Это раз. Второе – он сам называет себя больным, хотя сумасшедшие себя таковыми не считают, они-то кажутся себе нормальными. Но ведёт себя как юродивый, кричит, пугается. Я думаю, это маска. Чтобы всерьёз не принимали.

– Вы слышали мой с ним разговор?

– Да, и у меня сложилось впечатление, что с вами разговаривал совсем не тот человек, что со мной.

Рыжий наконец отодрал бороду, сунул её в карман и, закинув голову, принялся растирать зудящий подбородок. Пробормотал невнятно:

– О том и речь. На похоронах мы видели никчёмного человечка, после взрыва вы видели сумасшедшего, а приходские мужики описали его как важного человека большого ума. И какой же он?

– Думаю, всякий. На похоронах собрался высший свет, дворяне, перед которыми он мелкая сошка. Или хочет такой казаться. Для мужиков он лидер своего рода. А после взрыва… он что-то скрывает, несомненно. И решил, что помешательство – хорошее прикрытие.

– Вам удалось что-то узнать?

– Да! Но предупреждаю, Квашнин, вам это не понравится. Отец Диомид изображает приступ сумасшествия именно в те моменты, когда я спрашиваю про Варвару Дмитриевну.

Рыжий помрачнел и переспросил, заведомо зная ответ:

– Вы же утверждаете, что он здоров?

– Абсолютно.

– А что конкретно вы спрашивали про Варвару Дмитриевну?

– Видел ли он её перед взрывом.

– И?

– Думаю, видел и пытается это скрыть. Только вот почему?

Рыжий сполз по скамейке, положил голову на край и закрыл глаза, как бесконечно усталый человек, и хрипло произнёс:

– Не ходите огородами, Эйлер, вы как будто пытаетесь меня пощадить. Нам всё равно придётся выяснить, при чём здесь Варвара Дмитриевна. Хотя и не хочется…

– Отец Диомид сказал такую фразу: «Пожар в окне церкви увидел и бросился бежать». Вот скажите, куда бегут люди, когда видят пожар?

– Тушить. Или пожарных звать.

– Он не сказал про пожарных. Просто побежал. Отец Диомид любил церковь как своё детище. И всё же бросился отнеё. Я думаю, он знал, что возможен взрыв и рядом быть небезопасно.

– Думаете, это он поджёг?

– Вряд ли. Он горюет о церкви как о живом существе. Зачем ему? Это его владения, его жизнь. Но всё же он увидел огонь и бросился спасать себя, а не её.

– Маловато данных, чтобы подозревать священника. Вы построили предположение по одной фразе. Она может означать что угодно другое. И от знакомства с Варварой Дмитриевной он, возможно, открещивается по причинам, никак со взрывом не связанным. Надо искать дальше.

Алексей насупился:

– Боюсь, вы правы. Куда мы дальше? К Ивану?

– Как вы думаете, Алексей Фёдорович, мы сможем у Малиновских напроситься на обед? Вы ж там бывали! А то чай внутри меня уже закончился.

– Вы нахал, Квашнин.

– Тоже мне, новость.

– Вы же лепёшку съели, я видел!

– Не лепёшку, а кокорку. Моя мать такие же пекла.

– Вот и наслаждайтесь пока воспоминанием о кокорке.

* * *

На стук в парадную дверь Малиновских никто не вышел. Алексей очередной раз подивился, как же можно в 1915 году без электрического звонка, и постучал снова, погромче. Рыжий стоял сзади в образе добропорядочного газетчика и молчал. Видно было, что ему слегка не по себе. Всё-таки заходить через дверь – трудное дело, чёрным ходом привычнее. По дороге они пытались сговориться, как вести себя у Малиновских, да ничего особенного не придумали. Решили, что вести разговор будет Алексей, а рыжий слушать и наблюдать.