Книга Яд, порох, дамский пистолет, страница 131 – Александра Лавалье

Сходство с театром только усиливалось: шаги по лестнице скрадывал толстый бордовый ковёр, повсюду были афиши, фотографические снимки и писаные портреты Анны Юрьевны. Казалось, Вельская умудрилась запечатлеть и разместить вокруг себя каждое мгновение своей жизни, чтобы пересматривать снова и снова.

Хозяйские комнаты Алексей отыскал без труда. Все двери были распахнуты, из-за одной доносилась граммофонная запись пения Анны Юрьевны.

Госпожа Вельская возлежала на кушетке и слушала свой голос, в её руке покачивался бокал с шампанским. Прозрачное дезабилье[77]хоть и присутствовало в качестве одежды, но ничего не скрывало. Алексей дёрнул горлом и приказал себе вернуться в разум, тем более что выглядела королева романса прескверно. Синяки просвечивали через лёгкую ткань, кожа была бледна – признаки эти говорили об истощении.

Приходу Алексея Вельская не удивилась и не рассердилась. Видимо, гнев, которым Туманов пугал Алексея, уже оставил её. Погружённая в свои мысли, она осталась до обидного равнодушной. Не пыталась прикрыться или сменить позу на более выигрышную.

– Не стоит мешать алкоголь с приёмом лекарств, – вместо приветствия заметил Алексей и вынул бокал из рук певицы.

Вельская протянула руку за шалью, будто мёрзла. Алексей наблюдал за ней и в каждом движении видел болезнь.

– Зачем вы здесь? – сухо поинтересовалась Вельская. – Я вас не звала.

– Ваш водитель не внушил мне доверия. Я предпочёл привезти лекарство лично, – не удержался от лёгкой провокации Алексей.

– Он не мой. Это слуга Туманова. По мне, излишне слащавый и услужливый. Не люблю таких, – пожала плечами Вельская.

Алексей отошёл к столу, открыл свой саквояж и принялся доставать пузырьки. Огляделся. Кроме фужеров для шампанского, другой посуды не было, поэтому он размешал лекарство в хрустальном бокале и поднёс певице. Та выпила без сопротивления, лишь слегка поморщилась.

– Нужно подождать несколько минут, пока лекарство подействует, – оповестил Вельскую Алексей. Та лишь отвернулась.

Чтобы как-то занять себя, Алексей принялся ходить по комнате, разглядывая многочисленные портреты певицы. Его внимание привлекла старая фотографическая карточка в пышной золочёной рамке. Алексей остановился и довольно долго её изучал.

На снимке Анне Юрьевне было лет пятнадцать. В её облике одновременно звучали детская игривость и рано созревшая женственность. Непослушные пряди волос выбились из причёски, и не было никакой возможности с ними совладать. Платье от бесконечного движения слегка замялось. Кажется, что девушка изо всех сил старалась позировать и не дразнить фотохудожника, но пара мгновений – и она сорвётся с хохотом куда-то бежать.

– Какое красивое украшение у вас на этом портрете, – задумчиво произнёс Алексей. – Я слышал, в прежние времена камеи были весьма ценны.

– Да. В юности я любила это ожерелье. Потом остыла к нему и подарила горничной, Прасковье. Ей вздумалось родить на старости лет. Вроде как повод, достойный подарка.

Алексей постоял ещё некоторое время у портрета, затем подошёл к кушетке, присел и прикоснулся к ледяной руке Вельской.

– Что так огорчило вас, Анна Юрьевна?

Вельская резко отвернулась, но помимо её воли по щеке скатилась слеза, которую Алексей, конечно же, заметил. Это рассердило певицу, и она, отдёрнув руку, сердито произнесла: