Книга Призраки Дарвина, страница 90 – Ариэль Дорфман

— Мое подлеченное фото, — сказал я Кэм. — С его помощью я обдурил чиновников, и они быстренько одобрили мне паспорт.

Круто, но публичные места, предупредила Кэм, все еще опасны. Во всяком случае, пояснила она, изучение истории человеческих зоопарков очень ее напугало, наглядно продемонстрировав, что может случиться, если сильные мира сего когда-либо узнают об образе, что преследует меня. Подобно тому, как Вирхов измерял черепа, а фон Бишоф коллекционировал заспиртованные гениталии, найдется куча ученых, которые хотели бы заполучить уникума типа меня, чтобы провести эксперименты, раскрыть феномен, не имеющий рационального объяснения.

— Я знаю их, Фицрой, — горячо утверждала Камилла. — Они постараются извлечь коммерческую выгоду из твоей трагедии, трагедии Генри. Мы отправимся путешествовать только в случае крайней необходимости, если выгода перевесит потенциальные риски.

Цюрих, возражал я, возвращаясь к первоначальной идее, похоже, отвечает всем требованиям. Если бы мы могли найти тело Генри и других погибших индейцев, если бы мы могли отвезти их домой, повернуть вспять путешествие, которое они предприняли более ста десяти лет назад, если бы мы могли затем перезахоронить их на родном острове, с которого их похитили, если бы мы могли найти каких-то их родных, которые…

— Слишком много «если», — отрезала Кэм. — Я сомневаюсь, что кто-то в курсе, где были погребены тела, хотя признаю, именно за этим я собиралась в Цюрих после Берлина, чтобы завершить расследование. Допустим, тела можно найти, но какое мы имеем право просить об эксгумации, не говоря уже о том, чтобы увезти? Это означало бы снова похитить их, пусть даже с лучшими намерениями, но ведь и Хагенбек утверждал, что несет просвещение в массы и оказывает услугу науке. И ты окажешься в центре внимания. Нет, Фицрой Фостер, хорошая задумка, но нужно что-то более осуществимое.

Следующие несколько недель мы искали новый план. Отправиться в Европу, встретиться с родственниками Хагенбека в Гамбурге и с любыми потомками Пьера Пети, которых сможем найти в Париже, раскрутив их на своего рода частный или даже публичный акт покаяния. Но если лично мне потребовалось одиннадцать лет, чтобы осознать, что посетитель не обязательно враг, а может, даже руководствуется добрыми намерениями, насколько трудно будет убедить этих далеких членов моей семьи взять на себя ответственность за то, чего они сами не совершали?

Потом Кэм робко озвучила идею сотрудничества с «Сервайвл Интернешнл» по примеру моей матери. Но мне стало как-то не по себе. Несомненно, лучший способ исправить ошибку, совершенную в прошлом, это, как выразилась мама, убедиться, что она не повторится в будущем, и тем не менее подобное решение казалось слишком непонятным и самодостаточным, слишком далеким от личных страданий Генри и его истории. Спасти какого-то индейца сегодня, чтобы компенсировать мучения убитого сто лет назад. Нет, все, что мы придумаем, должно касаться его жизни, его мотивов, его исчезновения. У нас впереди еще много десятилетий, чтобы сделать мир лучше. Был только один день, двенадцатое октября 1992 года, и мы должны сделать что-то, что явно касалось этой особой даты и моего совершенно особого посетителя.

Кэм отреагировала на это возражение с моей стороны предложением построить гигантскую клетку напротив какого-нибудь крупного учреждения, которое извлекло выгоду из эксплуатации Генриха, — например, у зоопарка Хагенбека, «Сада Аклиматасьон», Берлинского музея или даже какого-то банка, где хранилась прибыль от этих человеческих зоопарков, — а она, Камилла Фостер-Вуд, намеревалась одеться как коренная патагонка и в клетке полуголая грызть кости, издавать гортанные звуки и… Подавить ее инициативу было так легко, что я почувствовал прилив жалости, когда сказал: