Книга Призраки Дарвина, страница 32 – Ариэль Дорфман

— Что такое, любовь моя?

Она открыла глаза, зевая и демонстрируя сладкую пещеру рта, сверкая зубами, которые совсем недавно кусали мое плечо.

Кэм все поняла без лишних объяснений, достаточно было увидеть полароид у меня в руках. Дрожа от нетерпения, я протянул ей камеру, а сам встал на таком же расстоянии, как и чужак в тот момент, когда кто-то решился заснять его. Я слегка наклонил голову и воспроизвел его жест: одна рука висит плетью вдоль тела, а вторая, чуть согнутая, тянется вниз, чтобы прикрыться. Я был обнажен, как и он тогда, и смотрел в объектив с похожей смесью страха, недоумения и ожидания.

Кэм колебалась и не нажимала на кнопку. Точно так же, как мой отец не фотографировал меня все эти годы в дни рождения. Если бы он знал то, что теперь ей известно, если бы мама…

— Ты уверен?

Я кивнул.

— Не рано ли, Фиц? Может быть…

Но она не закончила фразу. Рано или поздно придется выяснить. Так почему не прямо сейчас? Опять этот щелчок, закрытие объектива и бесконечные несколько секунд, пока снимок проявится и вылезет наружу. И снова он. Как и на всех моих фотографиях с того дня, когда мне исполнилось четырнадцать. Как на той почтовой карточке, которую Кэм привезла из антикварной лавки на улице Одеон.

Только снимок еще более жуткий.

До сих пор мое тело в одежде под его лицом всегда оставалось моим, и только моим; тело, рубашка и брюки связывали меня с самим собой, убеждали, что я по-прежнему принадлежу своему веку и есть еще кусочек моего личного пространства и жизни, не запятнанный его влиянием. Но на последнем снимке, сделанном Кэм, в новом воплощении мое обнаженное и ничем не прикрытое тело копирует его позу, воспроизводит обнаженное тело злоумышленника. Его лицо, как обычно, накладывалось на шею и туловище, принадлежащие мне, но в новом образе нагота мгновенно напоминала о нем, позволяя слиться со мной еще сильнее, чем когда-либо в прошлом. На снимке был он и в то же время не он. Я и не я. Установление его этнической принадлежности, обнаружение остальной части тела, до сих пор скрытой, не изгнало патагонца подальше из моей жизни, а, казалось, приблизило до неприличия, превратив нас обоих в чудовищ.

Даже в тусклом свете Кэм прочла на моем лице разочарование. Не знаю, что бы я сделал, если бы Кэм не было рядом, если бы она не прижала меня к себе и не схватила за плечи, не принадлежавшие ему, а состоявшие из моей плоти, мускулов, костей и кожи, руками, которые любили меня и которые он никогда не сможет ощутить на себе, не притянула мою грудь к бутону ее груди, которой он никогда не будет касаться, не сможет ласкать, лизать, посасывать и целовать, превращая в мед, и это мое тело плыло к ней всю нашу жизнь. Он мог обладать мной, но зато я обладал ею. Я услышал ее голос:

— Так лучше, Фиц. Медленно, тяжело и терпеливо. У нас впереди годы, чтобы вместе разрешить эту проблему, стереть его из наших жизней, сделать те самые пять тысяч шагов, о которых тебе тогда говорил доктор Лэнд, помнишь? Неспешное ожидание лишь сблизит нас.

Кэм посоветовала проявить терпение, но в одном аспекте я все-таки отказался подчиниться.

— Где ты остановилась?

— В хостеле Всемирной христианской ассоциации молодых женщин на Темпл-стрит, пока не найду жилье поближе к МТИ.

— Нет. Ты переезжаешь сюда. Будешь жить с нами, со мной и моей семьей. Завтра же.