Книга Призраки Дарвина, страница 144 – Ариэль Дорфман

Она говорила о той ночи любви в Пунта-Аренас и о том, как уместно было бы, если бы седьмое поколение потомков Пьера Пети и Карла Хагенбека было зачато именно там и начало бы свое плавание к свету с того места, где зародились их преступления против человечности.

Она говорила, благослови ее Господь, так, будто все наши проблемы остались позади.

Моя Кэм, полная жизни и сполна купающаяся в ней, уже начала забывать Генри.

Он исчез, это правда, как в равной степени правда и то, что живые не должны жить среди мертвых, его отказ сотрудничать с Дауни и спонсорами Дауни сам по себе был посланием, очищающим наше будущее, призывающим нас наслаждаться днями и годами, оставшимися нам до того, как мы присоединимся к Генри в великой тишине.

Что может быть плохого в погоне за счастьем, когда в мире так много жестокости и страданий? Неужели мы спасены, чтобы упиваться печалью до конца наших дней?

Да, лицо Генри исчезло с моих фотографий и по уважительной причине больше не заботило Кэм, но это лицо не покинуло мою память и мою жизнь. Оно все еще было где-то внутри меня. Как и другие лица. Лицо Джемми Эдена, пьющего в одиночестве в баре, слепнущего, распродающего свое прошлое, чтобы зарабатывать на жизнь. Лица гаитян за колючей проволокой, так близко к морю, что они чувствовали его привкус на ветру, но не могли отплыть, как мы, к любому желаемому горизонту. Лицо капитана Вулфа, прижатое к палубе, когда с ним обращались как с преступником, потому что он осмелился защитить своих пассажиров, свой корабль и свое достоинство. Лица Крао, Ота Бенга и голова Топси, всех тех, кому не была дана возможность уйти мирно в окружении сострадания, как Генри; лица тех, кого схватили, вырвали с корнем, бросили в клетки, тех, кто не получил никакой компенсации, даже подобия удовлетворения, срывая планы своих тюремщиков. Лик самой земли, земли и моря, испещренного разливами нефти, пластиковыми бутылками, гниющей рыбой и дохлыми птицами, лик воды, откуда, по словам Дарвина, мы вышли. И лицо моей матери, которая умерла на чужой земле, чтобы эта земля не была чужой для тех, кто рождался на ней с начала времен.

Начало времен: все было священным, весь мир был храмом.

Может быть, достаточно того, что один человек понял, действительно понял.

Этого достаточно?

Если я когда-нибудь расскажу эту историю, как скоро Генри исчезнет из памяти тех, кто соблаговолит меня выслушать? Как скоро нас забудут, и его любовь ко мне — а как еще назвать то, что он сделал? — его акт милосердия, его тихое прощание, целое море его доверия ко мне? Как скоро нас забудут? Ведь сердца мужчин, сердца женщин так легко разбиваются.

— Все будет нормально, — сказала Кэм, словно прочитав мои мысли в молчании, которым я ответил на ее слова, полные пророчеств и празднований, моя дорогая всегда полна надежд на множество наших совместных завтра. — Через двадцать пять лет наши дети будут жить в другом мире, лучшем, сияющем и смелом. Вот увидишь, Фицрой Фостер. Просто подожди, и сам все увидишь.

Я молился, чтобы она оказалась права.

Я молился, чтобы я чему-то научился.

Я молился, чтобы мычему-то научились, глубоко, полно и определенно.

Чтобы Генри не пришлось возвращаться снова, в последний раз.

Когда может быть слишком поздно.