Книга Призраки Дарвина, страница 103 – Ариэль Дорфман

Я несколько дней размышлял, как ответить на этот вопрос, и тут ответ подсказал папа. Радость, которую он испытал, узнав о выздоровлении невестки в первый день нового года, постепенно испарилась, поскольку поведение Кэм стало более навязчивым и странным. Сначала, возможно мысленно посоветовавшись с мамой, которая велела бы проявить осмотрительность, он сдерживался, но передумал, когда Вик позвонил в конце июля и признался, что Барри Каннингем обеспокоен все более резкими требованиями моей жены, которая оказывала чрезмерное давление на агентство. Может, удар по голове не прошел бесследно? Но когда мой отец наконец выразил свои сомнения, он обвинял не ее, а меня — за то, что я потакаю ее мании.

— И что прикажешь делать?

— Сожги их.

— Кого «их»?

— Фотографии. Документы, заметки, ксерокопии, источники, всю эту хрень, всю. Но прежде всего фотографии. Все до единой.

Я не понимал, как это нам поможет или заставит Кэм прекратить изыскания.

— Фотографии, — настаивал отец. — Тогда, в твой четырнадцатый день рождения, помнишь, как я умолял маму избавиться от них? А она убедила меня, черт возьми, их сохранить. О, если бы я… о, я виню себя за то, что не имел смелости превратить эту дрянь в пепел прямо тогда, доказать дикарю, что он не имеет над нами власти. Вместо этого мы позволяем ему расти всякий раз, когда мы…

— Но ты же сам требовал проводить эти чертовы фотосессии, снова и снова, чтобы выяснить, на месте ли…

— Знаю я, знаю. Это моя ошибка, тупая, глупая, идиотская — игнорировать инстинкты. Хранить яд в нашем доме! И когда он убил твою маму, я должен был пойти наверх и сжечь этого дикаря, как ведьму, посмотреть, как ему понравится, когда его облизывают и пожирают языки пламени, как нас пожирало его чертово лицо, и это гребаное лицо обуглилось бы, превратилось бы в пепел, который мы развеяли бы по ветру или спустили бы в унитаз. Я лежал без сна по ночам — один, совсем один, протягивая руку туда, где раньше спала твоя мать. Я лежал, широко раскрыв глаза в темноте, думая, что эти фотографии совсем рядом, в коробке, просачиваются сквозь половицы, как змеи, плюют ядом в тебя, в меня, в нас всех. Я собирался с духом, чтобы сжечь это дерьмо, но меня всегда сдерживала память о Маргаретте, ее проекте, ее чаяниях, нежелании предать то, о чем она мечтала в надежде, что это выход. Когда Кэм появилась в нашей жизни, я погасил этот порыв, потому что она так похожа на твою мать. Я же видел, что ее соблазняет монстр, но обманывал себя, поверив, что она сможет его приручить. А потом он вызвал ту амнезию — и даже тогда я сдержался, было несправедливо выбрасывать фотографии, когда Кэм не могла протестовать, участвовать. А когда она очнулась, я обрадовался: может, он насытился. Но теперь ясно, что он наложил на нее еще одно заклинание, привлек легионы других злодеев, и мы должны решительно вмешаться, ты обязан показать ему, кто здесь главный, и именно ты, а не я должен это сделать.

Он ошибался. Этот путь мести и гнева не успокоил бы Генри. За многие потерянные годы это меня ни к чему не привело.

И все же папина вспышка гнева подсказала мне ответ на вопрос, который старейшины кавескаров передали через Франо Вударовича.

Фотографии!

Нужно отвезти их туда, где родился Генри, на остров, откуда его вырвали с корнем, где последние из кавескаров почтут Генри и его историю. Даже если это не освободит меня, это правильный поступок. Его тело утеряно безвозвратно, но изображения вызывают у духа наибольшее негодование. Пьер Пети сделал унизительное пленение бессмертным и вечным. Но мы могли бы обратить вспять то, что с ним сотворили, хотя бы символически, хотя бы дать понять, что мы все осознали. Отвезти его домой.