Книга Призраки Дарвина, страница 100 – Ариэль Дорфман

Большая часть того, что узнали парни, была скрыта даже от любопытных глаз сочувствующих антропологов и миссионеров, но просочилось достаточно информации, чтобы посторонние могли угадать очертания происходившего внутри церемониальной хижины. Учитывая их возраст, можно было предположить, что Генри и Педро прошли через kálakai, первое посвящение для молодых людей обоих полов, в котором участвовала бы и Лиза, хотя женщинам запрещалось проходить следующие этапы, дозволялось только приносить еду ко входу в священную хижину. Генри и Педро, с другой стороны, поручили бы следить за тем, чтобы матери и сестры, бабушки и дочери не заглядывали внутрь, им нужно было бы отпугивать женщин, неистово танцуя перед ними под видом духов: мужские тела разрисовывали полосами, а лица закрывали масками. Если они хорошо проявят себя, их вскоре могут пригласить пройти yinčiháua— пусть только подтвердят свою готовность.

Генри нужно было доказать, что он умеет использовать лук, стрелы, гарпун и делать их из дерева и ракушек. Доказать, что он может изготовить каноэ, построить хижину и обеспечить семью, развести огонь под дождем и в лодке, которую накрывали и вращали огромные волны. Что он способен найти укрытие во время сильнейшего дождя с мокрым снегом и определить, когда погода вот-вот станет действительно плохой, знает, где найти пресную воду, куда олени, гуанако и лисы придут на водопой, умеет добыть пропитание в виде птичьих яиц, моллюсков и erizo— морских ежей, не уничтожая всю популяцию, не прекращая цикл регенерации. А потом в самой хижине во время обряда yinčiháuaобходиться без еды в течение нескольких дней, провести много часов съежившись в позе эмбриона, пока мышцы не заноют, как будто он сидит в лодке, преследуя тюленей, источник мяса, масла и меха. Все эти ужасные испытания ничто по сравнению с тем, что им пришлось пережить в путешествии в страну белых незнакомцев. Да, мальчика в Париже должны были обучать всем премудростям два взрослых соплеменника, чтобы по возвращении он мог немедленно возобновить свою инициацию с того момента, когда оно было прервано, притворившись, что его спасло чудо.

Чудо, с которым тогда к нему никто не явился, но которое я мог сотворить для него сейчас.

Но чем больше я думал о Генри на плывущем в Гамбург корабле и о Генри, выставленном в Булонском лесу, где его фотографировали все кому не лень, о Генри, трясущемся в душном поезде до Берлина, о Генри, которого осматривали врачи и ученые, отправленном в Цюрих и умиравшем в одиночестве в больнице, пока доктор Зейтц пытался его спасти, чем больше я думал о его переживаниях и его потребности поделиться с другими своим неудовлетворенным желанием, тем чаще передо мной представал другой Генри, мечтавший по мере приближения конца о другой доле. Чем ближе я подходил к его желаниям, потерям и ожиданиям, тем острее понимал, что именно от меня требуется. Я поеду туда, куда он не смог попасть. На юг, к месту его рождения.

Та бухта на Огненной Земле, откуда увезли Генри и его соплеменников, его дом — вот где нам нужно было оказаться двенадцатого октября. Отыскать его потомков и расспросить их, что они помнят о том жестоком прошлом, о котором прапрадеды поведали своим детям, а те могли рассказать своим, чтобы хоть какие-то следы тех страданий остались в памяти. Что они чувствовали, оставленные здесь, когда чуть ли не каждый день их близкие внезапно исчезали и о них больше никто не слышал? Испарялись, как будто никогда не рождались. Что четверо кавескаров, вернувшихся в 1882 году, рассказали о своей поездке? Помнил ли кто-нибудь из них, что Генри корчился на полу в цюрихской больнице, высыхал от дизентерии, а его внутренности горели? Называли ли они его настоящее имя? Его кто-нибудь помнит? Та единственная женщина, что вернулась, Пискоуна, Трина, или как там ее, шепнула хоть что-то о его судьбе? А Педро, который мог приходиться ему братом? Разве братья не должны так поступать?