Книга Музей суицида, страница 280 – Ариэль Дорфман

Тем не менее, если бы его не существовало и если бы не томительные месяцы изоляции, в которой мы оказались по возвращении в Соединенные Штаты в марте 2020-го, я бы поддался желанию все бросить в тот момент, когда рассказ затронет самые основы моей личности. Я смог сосредоточиться на этом тексте только потому, что масса других проектов была отложена: никаких соблазнов, никаких литературных фестивалей, никаких театральных или оперных премьер, никаких встреч с читателями или участия в медийных программах, никаких университетских занятий, полное отсутствие гостей – даже ближайших родственников. Я был заперт дома, заперт внутри сюжета, требовавшего завершения.

Пока пандемия атаковала наши тела, я писал среди такого количества смертей, такого слепого идиотизма, таких многочисленных свидетельств несправедливого устройства нашего мира, где столько жертв взывали об исправлении и переменах, – и это придало моим словам актуальность, которой в противном случае могло не быть. Очень скоро – когда болезнь настигла книгу и окружила ее, словно я был осажденным городом, – я принял решение не позволить ей подавить ту историю, которую мне надо поведать, не упоминать об этой всемирной болезни до этого момента. Сейчас этот эпилог заставляет меня признаться – с жалостью и ужасом, – что каждая страница моей книги пропитана вездесущим вирусом, так что то, что изначально задумывалось как бунтарский отклик на смерть Альенде и без вести пропавших в Чили, теперь следует понимать как гимн возможному возрождению всего человечества, борьбе против уничтожения, которое угрожает нам всем.

Ибо это бедствие не только создало подходящие материальные условия для столь эмоционально сложного литературного труда, словно я был заперт в комнате каким-то разгневанным богом, который не выпустит меня из нее, пока я не закончу писать. Ковид также способствовал появлению этой книги тем, что я день за днем наблюдал картину того, как мир, который нам знаком, который мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, может действительно закончиться, все мы перестанем быть теми, кто мы есть… как легко человечеству погибнуть в серьезной катастрофе.

Через тридцать лет после того, как Орта предупредил меня о том, что ждет впереди, будущее ужасающе и старательно подтвердило его самые худшие предсказания – и даже превзошло их. Мы намного опередили график: наводнения там, где слишком много дождей, распространение пустынь в засушливых районах… И нужно ли мне пробуждать призраки новых цунами, новых засух, исчезновения еще большего количества видов, очередных яростных лесных пожаров, таяния якобы вечных льдов до точки невозврата, новых неконтролируемых миграций, одной катастрофы за другой?

Мы идем к вымиранию, и Музея суицида или чего-то подобного не построили, чтобы потрясение привело нас к коллективному осознанию. Однако исходное значение греческого слова «апокалипсис» – это раскрытие, снятие покрова, и если мы дозреем до этого Откровения и открытия того, что реально, что действительно важно, если мы сможем прийти к этому подведению итогов прежде, чем смерть пожрет нас всех, то останется вероятность того, что пугающее зрелище окончания времени человечества подвигнет нас к действиям.

И именно в этом вопросе изменения сознания, пробуждения вида, совершающего медленное самоубийство, может сыграть свою роль наследие Альенде – то, что он все еще пытается сказать нам с той стороны своей кончины.