Книга Музей суицида, страница 276 – Ариэль Дорфман

Если я не стану подробнее останавливаться на том, что для меня значит ее присутствие (что ярко продемонстрировано в ходе рассказа), то только потому, что хочу поскорее поблагодарить еще одного человека, без которого эти страницы никогда не увидели бы света. Я, конечно же, говорю о Джозефе Орте.

Мне хотелось бы лично поблагодарить его за участие, из-за которого эта книга появилась, но в момент нашей встречи в Лондоне в конце 1990 года Орта действительно предвидел, что у меня не получится его разыскать.

Не то чтобы я не старался.

Не увидев его узнаваемых глаз на неспокойных краях демонстраций с требованиями принять меры по поводу климата, я затем безрезультатно искал признаки того, что его благотворительность субсидирует группы борцов за охрану окружающей среды, научные исследования, антипластиковые объединения, иски к добывающим компаниям и приносит победы на судебных слушаниях. Ничего. Я не сдавался: стратегии биоразнообразия для севооборотов и оздоровления почв с поглощением и удержанием углерода, исследования в сфере разложения и вторичной переработки пластика, проекты по возвращению ареалов к их исходному состоянию и использованию народной мудрости, касающейся жизни на Земле. Ни малейшего признака его присутствия. Мне не удалось найти ни единого следа его существования в интернете или в книгах, посвященных истории пластика, или хотя бы в толпах, собравшихся в Амстердаме у памятника жертвам Холокоста, где могло появиться имя его матери. И совсем недавно я предпринял решительную попытку выкурить Орту из его упорной невидимости.

Когда мы с Анхеликой оказались на Манхэттене, готовясь к возобновлению «Девушки и смерти» на Бродвее, я отправился на традиционную утреннюю прогулку в Центральный парк: пять кварталов по Седьмой авеню от «Хилтона», где мы обычно останавливаемся, приезжая в город, – и, подчинившись внезапному порыву, я стоял у того самого здания на Западной 59-й улице и осведомился у швейцара об Орте. Он нахмурил брови и наморщил лоб, словно пытаясь вспомнить. «Джозеф Орта, – сказал он наконец недоуменно, – никогда о нем не слышал, а я здесь работаю уже много лет, а до меня работал мой отец. Не знаю никого с таким именем». Я усомнился, что Орта сменил свой сад и свои фотографии, свою лабораторию и шикарный пентхаус на нечто более скромное, больше соответствующее его стремлению не загрязнять окружающую среду. Он, как и я, скорее всего, не поменял свой образ жизни кардинально, не отказался от своих привилегий и прерогатив. Я готов был биться об заклад, что он по-прежнему там – и щедро платит тем, кто охраняет его анонимность. То есть если он жив. То есть если Орта – это его настоящее имя.

Это заставляет меня полагать, что дальнейших контактов не будет, если только он сам не проявит инициативу, – и поэтому я воображаю, что однажды, после выхода в свет этой книги, зазвонит телефон и Пилар сообщит мне, что Орта прочел мои слова… или, может, она ему их прочитала. Я могу себе представить эту картину: ему сейчас уже ближе к девяноста, и он может быть дряхлым или прикованным к постели. И как вы думаете, что она скажет мне тем голосом, который, я надеюсь, остался все таким же грудным? Что ему или ей книга понравилась, или показалась просто отвратительной, или им хотелось бы прояснить какие-то моменты, которые им запомнились иначе. Может, даже предлагая встретиться.