Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 97 – Ариэль Дорфман

Когда мы уже подходили к моему временному пристанищу, она спросила:

– Что ты сейчас пел?

– Сейчас? Пел я? Ничего.

Она не отступилась. Да, я пел с момента нашего ухода из зала, себе под нос, тихо – но не настолько тихо, чтобы она не слышала.

– Песню? Какую песню?

Она недоверчиво посмотрела на меня.

– Что это за игра? Ты хотел заставить меня ее пропеть, да?

Я покачал головой.

– Это ты ведешь игру. Тебе понравилась песня Сусанны, та, что из «Фигаро», признайся. И ты хотела услышать ее еще раз. Ну, если она тебе нравится, то тебе придется ее заработать, распечатать свое горло.

Она обиженно развернулась, отошла на несколько шагов, а потом вернулась ко мне.

– На итальянском, – сказала она. – Другая песня на итальянском.

– А какие там были слова?

Она сказала, что не знает итальянского.

– Хотя бы одно слово, любое, один слог. Просто произнеси его.

– «Джиоя», – сказала она. – Вроде так это звучало. И… и «кор».

Неужели? Неужели это та самая песня? Моя любимая? Неужели она пробралась ко мне из прошлого и выскользнула наружу, незамеченная мной, из гнездышка моей памяти в ночной воздух? Если даже это так (а я все-таки не помню, чтобы ее напевал), нельзя ей в этом признаваться: мне надо действительно вести ту игру, в которой она только что меня обвинила.

– Извини. Ничего не напоминает. Тебе почудилась, птичка-Бах. Слишком сытный ужин. Доброй ночи – и спасибо тебе за компанию и за рассказы.

Я повернулся, чтобы уйти, – а потом развернулся обратно, услышав мурлыканье: от нее принеслось нечто, похожее на мурлыканье. Намек на мелодию, ее начало.

И я ее узнал. Я понял, что это было: что за песню я напевал. Неужели я настолько от нее отдалился, настолько отдалился от того ликующего Моцарта, который ее сочинил, что даже не понял, что именно из меня изливается?

Я ответно напел ее.

Ее голос чуть усилился: она все еще не давала себе воли, все еще старалась не нарушить своего обета молчания, проигрывала сражение с музыкой, которая требовала, чтобы она запела.

Я медленно развернул первые четыре слова. Io senti dal contento – «я испытываю такое счастье». Я их наполовину прошептал, наполовину пропел, я отправил ей это обещание contento, предложил дерзнуть и отринуть проклятье – и поначалу меня сопровождало только тихое мурлыканье, но потом, потом, потом… нечто большее: голос, которого никто не слышал во все те десятки лет после смерти ее отца. Потом, потом она присоединилась – она таки присоединилась. Сначала как маленькая птичка – мурлыканье превратилось в трель, а потом ее мощное горло, которое было запечатано уже сорок лет, воспарило – и не было ничего маленького в этом голосе. Женщина, а не птица – женщина, которой ее отец не знал. Я пропел следующие слова, чтобы она могла следовать дальше: pieno di gioia il cor – «сердце полно радости». Ее и мое pieno di gioia il cor. Мы оба уже пели в полный голос: ах, мы оба перезимовали где-то далеко: она, не покидая Лейпцига, и я, скитаясь по Европе, и вот теперь, теперь, теперь пришло время найти пристанище, дом в этой музыке.

Когда она замолчала и я замолчал, когда даже эха мелодии не осталось нигде, кроме как внутри нас, ее глаза сияли.

– Почему?

Вот все, что я у нее спрашиваю. Множество «почему», словно птицы, парят в моих мыслях, но она отвечает – немного подумав – она отвечает мне, почему пела, почему именно сейчас.