Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 45 – Ариэль Дорфман

Избавит ли он нас от лукавого?

Аминь.

Аминь?

Да будет так?

Отчаиваясь, я обратился к Деве Марии – этой сырой, с потеками мраморной статуе, держащей каменное дитя так, как моя мать держала меня и мою плоть. Смею ли я просить ее о помощи? После столь греховных сомнений? Я перебрал четки и начал читать «Аве Мария», но дошел только до benedictus fructus ventris tui… и замолчал. Только не латынь! Не этот мертвый язык, который я не впитал у материнской груди. Нет—нет, говори с ней прямо по-немецки, Воферль. Молю, молю тебя, Богоматерь Скорбящая, сними это бремя с моих плеч. Если ты когда-нибудь склонна была меня услышать, пусть это будет сейчас. Если моя музыка славит тебя, ответь мне благословением, Пресвятая Дева, ты ведь понимаешь чувства сына к матери, чувство матери к сыну.

Спаси ее. Спаси маман.

Если в этом мире есть одно существо, которое ты можешь спасти, пусть это будет она.

В церкви царила полная тишина.

А потом последний луч солнца, прощающегося с землей, упал на красный кружок витража в самом верху самого высокого свода на внутреннем небосводе храма, и меня, весь алтарь, залило бледным огнем света. Что-то… кто-то погружался мне в душу, утешая ее, обещая, что все будет хорошо, напоминая мне, что концы могут быть столь же прекрасны, как начала, что рождение происходит даже в сумерках, да будет так, да будет так.

Из меня вырвалось рыдание. Я почувствовал, как во мне поднимается знакомая потребность выжать из себя последние капли сожалений, плакать в сгущающихся сумерках, пока не останется ничего, и я смогу встать и снова встретиться с миром. Я так всегда справлялся с несчастьями. Бежал к матери, бежал к отцу, бежал к сестре, бежал к друзьям и выплакивался дочиста, получал от них отпущение грехов и жил дальше так, словно ничто больше никогда не нарушит моего спокойствия. Но не в этот раз. Я проглотил едва слышный вскрик.

Я сдержал крик, потому что на улице притаился Джек Тейлор, а я вынудил его признать, что я больше не ребенок. Я сдержал его, потому что согласился на его сопровождение по еще не понятым мною причинам, – наверное, точно так же, как он не понимал, почему прислан сюда проводить нелепый, чересчур дорогой месяц в Париже, ожидая своего заклятого врага и моего ментора. Но он оказался здесь, и я тоже, так что мне следует извлечь как можно больше из его непонятного появления в этот день Тела и Крови Христовых, в день, когда я даровал миру свою новую симфонию. Благоразумие подсказывало мне, что лучше считать этого человека благословением, а не проклятием, посланником, а не помехой. Если Иоганн Кристиан Бах – мой настоящий друг, он обязательно проникнется моими чувствами, поймет, что я не мог бы сочинять такую музыку, не имей я сердца, готового вместить весь мир. А если он не проникнется и не поймет, к чему поддерживать такие отношения? Просто чтобы подпитывать мирские амбиции, просто потому что они выгодны в данных обстоятельствах, потому что мы когда-то были знакомы?

И потому, ковыляя из святилища в парижские сумерки, я был готов больше не отказываться от общества Тейлора, готов был принять то, что принесет этот вечер и будущие вечера.

Он затушил трубку и странно посмотрел на меня, словно распознав изменения моего настроения.

– Куда теперь? – спросил он.