Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 16 – Ариэль Дорфман

– Стойте! – Я опрометчиво вцепился в его рукав двумя пальцами. – Еще один вопрос.

Он со вздохом повернулся, не желая меня оттолкнуть.

– Ваши пуговицы, – спросил я, – где вы их покупаете?

Я указал на сверкающие пуговицы на его жилете. Они были перламутровые, с белыми камешками по краю и красивым желтым камнем в центре. Я в тот вечер ничего более соблазнительного не видел.

– Мои пуговицы? Вы спрашиваете про мои пуговицы?

– Я попрошу папу купить такие для моего костюма, если вы будете так добры, что назовете мне магазин.

– Вы получите множество таких пуговиц, если передадите мое послание. Каким бы ни был ответ. Просто добейтесь, чтобы маэстро Бах вас выслушал, а о Генделе упоминайте только в крайнем случае!

И Джек Тейлор растворился вместе с пареньком, словно волшебник – так же быстро, как появился.

Вовремя.

Иоганн Кристиан Бах грузно прошагал вниз по лестнице, и, когда он проходил мимо ниши, я с криком выскочил на него, дергая локтями и изображая ослиный клич.

– А, вот ты где!

Он меня обнял. Тепло его груди и пот, стекающий по шекам, казались успокаивающими: этот человек никак не мог злобствовать в отношении такого прекрасного джентльмена, как шевалье. Моя музыка объединяет соперников и врагов: все они наслаждаются одними и теми же приятными звуками. Разве я сам не смогу добиться такого же согласия между людьми, каждый из которых достиг таких высот в своей области? Я это сделаю! Я войду с ними обоими рука об руку к августейшей королеве Шарлотте и скажу: «Вот они, добрые друзья. Видите, как легко жить в мире, как глупо воевать и ссориться?» И она осыплет меня поцелуями и похвалами. «Этот мальчик гениален не только в музыке, но и в дипломатии. Может, нам назначить его нашим послом в Зальцбурге, отправить заключать мирный договор с Францией?»

Бах крикнул наверх:

– Он здесь! Вовсе не терялся!

– Хвала небесам! – откликнулся женский голос.

Это была Клементина Кремонини! Я пришел в такой восторг от ее выступления в опере «Адриан в Сирии», которую слушал в «Кингз-театр» вечером накануне моего девятого дня рождения, что не осмелился даже подойти поздороваться – настолько сильно я жаждал, чтобы это великолепнейшее меццо-сопрано когда-нибудь спело мои песни.

– Хвала небесам! – повторила она, подплывая к нам. – Я ведь репетировала твою арию, Вольфганг, «Va, dal furor portate» целую неделю, и как бы я себя чувствовала, если бы ты не пришел меня послушать? Но только после обеда. Умираю с голоду! – Она подалась ко мне и промурлыкала мне прямо в ухо (слава богу, в правое), приглушив голос, чтобы не обидеть. – Тереза не очень гостеприимна, ей следовало бы подать здесь, в Карлайл-хаусе, не только печенье!»

Мне не хватило храбрости смотреть ей в глаза. Ах, это ее горло! И из него вскоре польется моя собственная песнь!

– Мадам, я польщен! – сказал я, целуя ее протянутую руку.

При этом мысленно я повторял слова, украденные из пастиччо «Эцио» – слова Пьетро Метастазио, которые маэстро Бах украсил своими гармоничными мелодиями. Я повторил их в мыслях, а не вслух: «Иди, ведомый яростью, запомни, неблагодарный, кто был предателем, раскрой обман…» Не были ли пророческими эти слова, к которым я тоже написал музыку, – предостережением, которое мне следовало услышать? Был ли я прав, вступая в сговор против моего друга?