Онлайн книга «Ведро молока от измены»
|
За деревнею, В темном-темном поле, Ночью черной-черной, Ждет меня родимый, Ждет меня родной, Ждет в меня влюбленный, Суженый чужой… Я от всех таюся-а, Всех теперь стесняюсь, Знал бы кто, как горько Мне его любить. Но зовет настойчивый, Страстно мне желанный, Самый мой прекрасный, Суженый чужой… Громко и звонко пела тетя Маша Шамова, хорошо подпевала ей моя мама, мощной волной взлетал к небу басовитый голос Ксюньки Куприяновой. Нинка Шмелева не пела. Вперившись бессмысленными глазами в потухающие угольки костра, она, быть может, думала о своей горе-любви, о неверном Витеньке, который, может быть, сейчас сидел где-нибудь в поле, глядел на коров, телят и думал о своей погибшей любви. Сема-тракторист лежал под деревом, подложив руки под голову, и, убаюканный песней, дремал. Прохор сидел у костра, сцепив темные от загара руки на коленях и, глядя в мшистую землю, слушал песню. В какой-то момент он вскинул чистые и холодные, как океан, глаза. Я вздрогнула. В его взгляде не было ни единой эмоции. Одна пустота, словно на меня смотрела глыба льда. Я посмотрела на Нинку и впервые отметила, как она похожа на своего брата. Было что-то общее в них сейчас. То ли эта застывшая поза, то ли этот один на двоих бессмысленный взгляд. И веяло от них какой-то тайной, общностью интересов. Что-то эта картина мне напомнила, как-то отозвалась в душе неясной догадкой, но как я не вслушивалась в себя, не поняла – что именно хотела мне сказать моя душа. Солнце уже клонилось к закату, все наглее становились кровопийцы комары, все сильнее лезла в лицо мошкара. Я уже закрыла свое ведерко, наполненное черной смородиной, и собралась лезть в телегу, как вдруг баба Люба сказала: – Ну что, бабоньки? Еще часик ягодку пособираем и – домой? Бабоньки согласились. Слишком хорошо было в лесу, и каждая понимала, что дома ждут громкоголосые дети, скотина, готовка, уборка. В общем, всем хотелось еще немного насладиться лесной тишиной. Отдушиной в череде будничных дел. Мне собирать ягоду больше не хотелось, потому, чтобы не сидеть и не кормить комаров, я решила немного прогуляться по лесу. Двинувшись вдоль ущелья, я бездумно смотрела на недвижимые деревья и кустарник. Ноги,обутые в кроссовки, мягко проваливались в мшистую почву. Тихо щелкали под ними сухие тростиночки, шишки. В глубине леса тенькала невидимая пташка, ей вторила другая и под их «разговор» я шла все дальше и дальше. И здесь я вдруг поняла, чего мне не хватало эти годы. Мне не хватало этой блаженной тишины, такой, что в ушах от нее закладывало. Не хватало этого странного комфортного одиночества, которое убаюкивает тебя, ласкает. Мне было хорошо. Так хорошо, что вскоре я остановилась перед непроходимой чащей, и впервые за эти пятнадцать – двадцать минут оглянулась. Позади стоял темнеющий лес. Я поспешила назад, однако, пройдя метров пятьсот, недоуменно осмотрелась. Местность выглядела незнакомой. Ущелье – главный ориентир, – по моим ощущениям должно быть прямо вот тут, на этом месте. Но вместо него была лишь равнина, сплошь заросшая репейником. Одиночество мое вдруг перестало быть комфортным, я ускорила шаг и, пройдя еще метров двести, вдруг провалилась в какую-то яму. – А-а-а! – закричала я в ужасе и в своем недолгом полете. Больно упав на спину, я простонала: «Уй, блин!». Когда открыла глаза, то поняла, что лежу в яме глубиной метра два, два с половиной. Я вскочила. Попробовала допрыгнуть до края и ухватится руками за торчащую траву, однако трава рвалась. Ногами было совершенно не за что зацепиться: яма напоминала погреб с крутыми краями. Наконец, паника охватила меня, и я заорала, как раненый медведь. |