Книга Ведро молока от измены, страница 18 – Анна Былинова

– Не знаю, – развела руками Клопиха. – Шибко странная загадка.

Клопиха смотрела на блинчики застывшего воска, что-то шептала себе под нос.

– А может быть, двое человек замешаны, – наконец сказала она. Ткнув пальцем в одну карту, она подняла на меня блестящие глаза.

– Гляди, видишь? – я посмотрела на изображение карты, которую мне показывала баба Шура. На карте была изображена белка в дупле, заполненном орехами. – Деньги! Большие деньги здесь замешаны.

Деньги? Светку убили из-за больших денег? Ерунда какая-то. Я совсем перестала понимать. Да уж, действительно говорят, что гадалкам верить нельзя. Гадание наше превратилось в фарс.

Я кивнула, глядя на бабу Шуру:

– Хорошо, спасибо, баба Шура. Мы, наверное, пойдем. – я встала из-за стола. Ксюнька глянула на меня и поспешно вскочила, по всей видимости, испугавшись, что я уйду и оставлю ее наедине с гадалкой.

– Спасибо, баба Шура, большущее вам, – прогудела Ксюнька.

Баба Шура отмахнулась от нас, как от мух.

– И что мне ваше "спасибо"? Пензия у меня мизерная – недовольно сказала она, собирая карты. Ксюнька спохватилась, принялась шарить по карманам своего платья.

– Вот, баба Шура, благодарность. – Ксюнька положила на стол пятисотрублёвую купюру. Клопиха стрельнула глазами на деньги и вопросительно глянула на меня.Я стушевалась, принялась шарить по карманам джинсов и, слава богу, что в кармане оказалось несколько смятых сотенных купюр.

Мы вышли из дома Клопихи со странными чувствами. Ксюнька была радостно-тихой, а я растерянной. В голове звучал голос бабы Шуры – «кровь одна, а лика – два». Что бы это могло значить? Понятно, что это не Костя, потому что явление гермафродита было бы уже за гранью. Но кто? И что значит эта фраза?

Ночь уже вовсю царствовала в деревне. Полная луна смотрела насмешливо на нас. За калиткой стали видны кладбищенские кресты, мертвая тишина царила на кладбище. Вдруг от забора отделилась фигура в длинной черной рубахе и бросилась к нам. Я заорала и попыталась бежать, но тут мужской голос властно приказал мне: «Стой!». Это был отец Прокоп. На фоне кладбища, под серебристым светом луны отец Прокоп выглядел торжественно и пугающе.

– А ну, признавайтесь! Гадать ходили? – пророкотал он, глядя снизу вверх на Ксюньку.

Ксюнька, потупившись, склонила голову, а я пискнула:

– Нет.

– Обманываете? А ну, признавайтесь, обманываете? Покарат господь вас за дела темные, колдовские! Попадете вы в гиену огненну… – Глаза батюшки блеснули. Худощавый и мелкий, он зачем-то воинственно сжимал кулаки.

– Не обманываем, батюшка, – снова соврала я и покосилась на звездное небо. Мне представилось, как оно разверзается, чтобы покарать меня. И сделалось мне вдруг зябко и страшно.

Отец Прокоп открыл рот, чтобы рассказать нам подробно о каре господней, как вдруг со стороны кладбища вдруг раздался жуткий стон, и священнослужитель застыл. Меня тут же продрал мороз до самых костей.

– Восподь, это что же такое? – бесцветно прошептала Ксюнька. «Восподь» Ксюньке не ответил, зато жуткий стон повторился, а затем послышалась возня, словно мертвые из своих могил поднимались.

Отец Прокоп позабыл о наших делах колдовских, перекрестился и стал читать «Отче наш».

«Господи,– подумала я, – вот и расплата за гадания, вот и допрыгалась я!». Ксюнька вдруг завыла белугой, чем еще больше напугала меня, схватила за подмышки отца Прокопа, подняла его своими здоровенными руками и затрясла.