Книга Истинная декана. Дочь врага, страница 127 – Алена Шашкова

И каждый из осколков больно ранит… Но больше всего — воспоминание о сестре Ругро и о том, что единственный способ поддержать мою магию — жертвы. Точнее, Курт с Мортеном так думали, а я решила…

И вот тут, похоже, начались мои проблемы. Хотя кого я обманываю, вся моя жизнь — это одна большая проблема. Ее просто не должно было быть.

Я выбежала из корпуса боевиков, столкнулась с кем-то из преподавателей, спросила по поводу того чиновника из совета по магическому регулированию. Мне сказали, что он со своими людьми собирался уезжать. Ну я и помчалась к воротам.

Мне и в голову не могло прийти, что, садясь в карету с этим противным чиновником, я могу попасть в место, которое явно похуже, чем помещение для блокировки магии.

Мысли вроде проплывают в голове не спеша, плавно, не скачут, как это бывает, когда я очень сильно волнуюсь, но при всем при этом я понимаю, что положение отвратительное. В груди что-то сжимается от неумолимо приближающегося урагана, который или изменит мою жизнь навсегда, или сметет ее окончательно.

Только теперь понимаю, что я узнала этотвзгляд. Не хотела верить, но узнала. А еще поняла, почему внезапно встреченный мной чиновник молчал. Кивал или усмехался, когда я со слезами на щеках и отчаянием во взгляде цеплялась за его рукав и уговаривала забыть про расследование. Признавалась, что я действительно не управляю своей магией.

Дура.

Из горла вырывается стон, а я, наконец, умудряюсь хоть чуть двинуться и перевернуться набок. Оказывается, я все это время лежала на спине.

— Кассандра-Кассандра, — раздается голос, от которого меня пробирает холодом до самых корней зубов, — неужели ты правда думала, что все закончится? Ты же еще не достигла совершенства. Смотри… даже магию свою удержать не можешь. Ну ведь не дело же. Надо исправлять.

Меня тошнит. Во рту становится и кисло, и горько одновременно. Болотный запах кажется еще противнее. Но я стискиваю зубы и с усилием глотаю.

Меня словно откатывает на несколько месяцев назад, когда я была его послушной куклой, которая делала все, что он скажет. Я как будто снова оказываюсь под влиянием этого голоса, этого тона, этого недочеловека.

Страшно не от того, что он может со мной что-то сделать — к этому я привыкла, если такое вообще может быть. Я боюсь того, что я действительно опять буду слепо подчиняться ему, что во мне не найдется сил противостоять.

— Ты не умер, — сипло выталкиваю из себя слова.

— Что-то я не слышу радости в твоих словах, — в его тоне звучит усмешка, а шаги становятся все ближе. — Как насчет “любимый папа, я так рада”?

Мерзавец… Он прекрасно все понимает и знает, что я его ненавижу, но все еще считает, что имеет надо мной власть.

С трудом заставляю себя сесть, хотя голова дико кружится, и открываю глаза.

Он изменился. Из лощеного ученого-экспериментатора он превратился в одержимого безумца. Хотя, может, он всегда таким был, просто прекрасно прятался за маской?

Одежда на нем висит, на лице морщины, среди которых особенно глубокая — складка гордеца, а в глазах — блеск сумасшедшего. Кажется, он прихрамывает на одну ногу.

— Думаешь, я бросил тебя?

Сжимаю зубы и кулаки. Нет, конечно! Думаю, что ты избавил меня от мучений. Лучшее, что сомной произошло за всю жизнь. Хотя, нет… Лучшее — это Мортен, каким бы козлом он ни казался в самом начале.