Книга Меня укутай в ночь и тень, страница 98 – Дарья Иорданская

– Уйди с дороги, девочка, – приказала ведьма. Руки она скрестила на груди, так что грудь сама приподнялась, соски торчали нахально. Обнаженная, ведьма чувствовала себя вполне комфортно.

Служительницы Старых Богов бесстыдны. Иные и вовсе упиваются этим бесстыдством, гордятся наготой. Наслаждаются властью, которую дает тело. Акт совокупления открывает перед ведьмами широчайшие возможности: через него они получают силу, и он же делает их иными, не похожими на обычных людей, свободными. Страсть – это власть, и страсть – это оружие.

Попав к такой ведьме в рабство, плененный ее красотой, ее сексуальной привлекательностью, раскованностью, искусностью в любви, человек идет прямиком на смерть.

Федора ведь и сама это умела, но не прибегала к подобной силе ни разу. Было в ней что-то… омерзительное. Гнилью отдавало полученное таким образом могущество. Что ж, из-за глупости и брезгливости сейчас у нее были только руны, которые она могла и не успеть нарисовать, и кое-какие заговоры. Веточка рябины пригодилась бы, но – чего нет, того нет.

– Уйди, девочка, – устало повторила ведьма, делая шаг вперед. – Я не трону тебя. Покинешь это место целой и невредимой.

Федора вздохнула. Как она оказалась втянута в эту историю? Она всего лишь хотела помочь заблудшей душе, потому что была, по сути своей, доброй ведьмой. Потому что помощь заглушила бы голоса в ее голове, смазала видения, дала неделю или даже две передышки. Почему только она не предвидела эту могущественную ведьму?

– Нет, – сказала Федора со вздохом. – Я не могу позволить вам убить Гамильтона.

– Кто говорит об убийстве? – Ведьма расхохоталась. – Это так… примитивно.

– Вы тянете из него силу. – Федора оглянулась и посмотрела на Грегори Гамильтона. Полуголый, ошарашенный, все еще не отошедший от удара по голове и от пинка – туфли у Федоры были остроносые, – он прижимался к стене, прикрывая причинное место подушкой. Мужчины вообще жалки.

– Только чуть-чуть. – Ведьма сложила пальцы щепотью, желая продемонстрировать наглядно столь малую меру. – Зачем мне убивать великолепного любовника? Впрочем, не с тобой мне это обсуждать. Уходи, пока цела.

Сражаться со старой ведьмой, да еще за человека, который Федоре не слишком-то нравился, было глупо. Тем более сражаться без оружия, а значит – без надежды на победу. И тем не менее Федора ударила, как могла и чем могла. Потянулась к ведьме всем своим даром, всем тем, что отличало ее от прочих ведьм, делая для них нежеланной гостьей. Скользнула по поверхности, зацепила и нырнула в омут памяти.

Он оказался бездонным. Сколько бы ни было стоящей перед ней… число лет явно превосходило сотню. И молодость свою ведьма поддерживала не самыми приятными способами. Таковых в распоряжении всякой ведьмы немало. И глубже, глубже, под всеми слоями, наполненными силой, властью, подлинным могуществом, лежала боль. Такая боль, которую не всякая перенесет, бьющая в самое сердце, выкручивающая внутренности.

Ведьма взревела и отшвырнула от себя Федору. Что-то лопнуло, хрустнуло, но, к собственному изумлению, Федора обнаружила, что цела. Пока. А ведьма сделалась еще страшнее, еще опаснее. Со всех сторон тянула она силу, вытягивая ее из всех тех несчастных, кого привело в «Мариграт» желание забыться. Ведьма, кажется, стала выше, много выше, уперлась головой в потолок, пробила его. Голос ее зазвучал громовыми раскатами. Языка Федора не знала, но очень ясно поняла, что жить ей осталось недолго. И забормотала жалкий бесполезный заговор, призванный защитить от сил зла.