Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 107 – Дарья Иорданская

– Погодите-ка, Нестор Нимович! – Олимпиада вскочила и, шлепая слишком большими для ее аккуратных ножек башмаками, бросилась к столику, на котором скопились газеты за последние две недели. У Лихо все не доходили руки разобрать их, сделать кое-какие вырезки, а остальное выбросить. Олимпиада перебирала газеты пару минут, после чего победно ахнула: – Вот, взгляните!

Она ткнула пальцем в объявление, обведенное замысловатой рамкой, какой помечали обычно брачные предложения.

– Состоятельный вдовец сорока шести лет желает познакомиться с вдовою лет сорока для совместного утешения разбитых сердец. Так это теперь называется? – Лихо посмотрел на Олимпиаду. Вдова двадцати восьми лет смотрела на него в ответ заинтересованно. – Браво, Олимпиада Потаповна. Отправляйтесь в редакцию и выясните, кто подал это объявление и не было ли у них еще подобных в последние несколько лет. Здесь еще указан ящик до востребования. Михайло Потапович, займитесь. Я к Егору Егорычу, может быть, у него есть какие-то новости о наших убитых.

* * *

«Загорские ведомости» основал лет сорок назад купец Прыткин, главным образом для того, чтобы рекламировать свое мукомольное производство, ну и чтобы описывать все важные события из жизни супруги своей, Марии Андреевны. Первые номера были вставлены в рамки и вывешены в сенях старого купеческого дома, со смертью Прыткина отданного под редакцию. Здесь все еще пахло мукой, пудрой и свечным воском, хотя все без исключения перешли в здании на керосиновые лампы, чтобы не дай бог открытый, не защищенный стеклом огонь не перекинулся на драгоценные бумаги.

По коридорам и комнатам сновал народ, слышно было уханье печатного станка, расположенного в подвале. Суета была невозможная, а главное – бестолковая. Создавалось впечатление, что все эти люди бегают по коридорам и этажам безо всякого смысла, просто так. Несколько раз Олимпиаду толкали, один раз прижали к стене и больно ткнули под ребра углом папки, а все ее попытки хоть с кем-то переговорить успехом так и не увенчались.

Единственным, кто обратил на Олимпиаду внимание, был Кузнецов-Бирюч. Он протиснулся сквозь толпу, за руку ее схватил и поцеловал ладонь влажными губами. Сразу же захотелось вытереть чем-нибудь руку, но платка при Олимпиаде не оказалось. Украдкой она потерла ладонь о стену.

– Олимпиада Потаповна! Какими судьбами, какими судьбами, голубушка?

– По делу, Егор Петрович, – ответила Олимпиада. – В отдел объявлений. Не проводите меня?

Кузнецов-Бирюч, услышав свое подлинное имя, поморщился. Вот мечталось ему быть «Евграфом Поликарповичем», и даже усы он себе начал отращивать соответствующие. Усами этими он походил на портрет Евграфа Давыдова, а всем прочим – на мелкую назойливую мошку.

– А кабы мне получить от вас пару комментариев, Олимпиада, голубушка.

Он снова попытался взять Олимпиаду за руку, но она успела отстраниться, борясь с чувством брезгливости. И сразу же почувствовала: платье у нее грязное, ботинки – с чужой ноги, и вся она несуразная, и оттого липнет к ней всякая дрянь!

– Вы же теперь в полицейском управлении служите, голубушка, – продолжил «Бирюч» весьма неприятным тоном. Ясно было, что в таланты ее и полезность он не верит, намекает на всякое, но открытым текстом сказать не может. Ведьма все-таки.