Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 105 – Дарья Иорданская

– Я ведь просил вас оставаться наверху!

Олимпиада указала тростью на скелет, не в силах проговорить ни слова. Скелет не напугал ее сам по себе, но было в нем нечто до того неправильное, что сердце прихватывало.

– Постоять-то хоть спокойно вы можете? – спросил Лихо хмуро, выпуская ее из объятий.

Олимпиада кивнула. Лихо подошел, на корточки присел и провел ладонью по костям, едва их касаясь. Головой покачал.

– Думаю, это кто-то из пропавших. Нож вон лежит, ремень мужской. Придется все тут перекопать. Вы босиком?

Когда он сидел и смотрел снизу вверх, становилось отчего-то не по себе. Впрочем, Олимпиада в принципе терялась, когда на нее смотрел красивый мужчина. Подвоха ожидала, обиды – как от своего мужа-покойника и его приятелей. А Лихо все ожидания обманывал, слухи ничем не подтверждал, да и вел себя, пожалуй, не как ожидалось от столичного красавца, застрявшего в провинции. Сдержан был, холоден и… опаслив, вот что пришло Олимпиаде в голову. Чего он боялся? Чего вообще может бояться член Синода? Вот это уже пугало саму Олимпиаду.

– Я…

– Идемте. – Лихо трость у нее забрал, предложил свой локоть и направился к обрыву. Где-то там, за зарослями бурьяна, было голубое небо, было солнце, была жизнь.

Олимпиада вдруг поняла, что ей отчаянно хочется – ей просто непременно нужно! – выбраться отсюда. Она вцепилась в руку Лихо и поспешила вперед, не обращая внимания на то и дело попадающие под босые ноги камешки и коренья.

* * *

Все лицо Мишки было расцарапано мелкими, ярко-красными, должно быть, очень болезненными полосами. Самая яркая – на носу – еще немного кровоточила, и Мишка пытался стереть выступающую кровь, морщился от боли, кривился и вяло, беззлобно ругался. Увидев брата своего в таком виде, Олимпиада ахнула и выбежала за аптечкой.

– Вы, никак, со стаей кошек подрались, Михайло Потапович? – усмехнулся Лихо, разглядывая подчиненного.

– С доможирихой поговорил одной в слободке, – прогундосил Мишка. – Огонь-Соседка! Я ее расспросил о Семеновой и ее подругах.

– И что же?

– Да нормальные были девицы, особенно и не лезли никуда. Любопытствовали, было дело. Расспрашивали соседей о житье-бытье, об обычаях, заговоры какие-то собирали старые, подблюдные песни. Но доможириха клянется, что не надоедали они никому, и вреда им никто из слободских, да и из Загорских вообще причинить не мог.

– Тем не менее у нас четыре убитых девицы и одна пропавшая. А с нитью что?

Мишка был вынужден на некоторое время замолчать, поскольку вернувшаяся Олимпиада занялась его царапинами, обработала их каким-то отваром, мазью смазала, ярко-зеленой, отчего стал Мишка похож на какого-то нелепого тигра с детского рисунка. Лицо он постоянно трогал, Олимпиада била его по рукам и хмурилась. Потом сказала: «Чаю заварю», – и вышла.

Босиком, как шла все это время, точно не замечала отсутствие обуви. Лихо кивнул сам себе и вновь вернулся к делам насущным.

– Так что вы о шнурке узнали, Михайло Потапович?

– Шелк китайский, привозной, в Загорске такого не бывает. Какой-то дорогой страшно.

– Как я и предполагал, – кивнул Лихо. – Благодарю за чай, Олимпиада Потаповна. Вам, может быть, туфли раздобыть?

Олимпиада посмотрела вниз, кажется, только сейчас увидела свои босые ноги, и румянец прилил к щекам. Поднос с чашками и чайником задрожал в руках, и Лихо едва успел подхватить его.