Книга Волк. Игра на опережение, страница 39 – Лиза Бетт

Волков всё ещё в больнице, но уже не в реанимации. Его палата – самая тихая и самая охраняемая. К нему никого не пускают. Кроме меня. И Денисова. Мы с ним, странным образом, стали союзниками. Молчаливыми сообщниками в деле, которого официально не существует.

Сегодня вечером я снова еду к нему. Везу распечатки, сводки. Он слаб, но его разум остёр, как бритва. Он слушает, кивает, задаёт точные, короткие вопросы. Иногда просто смотрит в окно, и я вижу в его профиле то же самое опустошение, что и раньше, но теперь в нём нет безнадёжности. Есть усталое удовлетворение хищника, который наконец загнал свою добычу в угол.

– Генерального прокурора области отстранили сегодня, – говорю я, разворачивая свежий выпуск газеты. – «В связи с утратой доверия». У них нашли счета на Кипре.

Волков молча берёт газету. Его пальцы, ещё бледные, скользят по фотографии опозоренного чиновника.

– Он тогда звонил мне, – говорит он тихо, не глядя на меня. – После смерти Анны. Говорил: «Волков, не усложняй. Это трагическая случайность. Закрой дело «Хронос», и мы тебя не забудем». А в его голосе… было спокойствие. Спокойствие человека, который знает, что его слово – закон.

Он бросает газету на одеяло.

– Где теперь его закон?

В его голосе нет злорадства. Есть пустота. Десять лет его жизни ушло на борьбу с этими людьми. И теперь, когда они падают, он чувствует не радость, а лишь тяжёлую усталость от долгой дороги.

Я подхожу к окну, стою рядом с его кроватью. Город внизу живёт своей жизнью, не подозревая, какие титаны рухнули сегодня в его недрах.

– Что будет, когда всё закончится? – спрашиваю я, сама не зная, о чём речь – о деле или о нас.

Он долго молчит.

– Будет суд. Шумный, показательный. Их будут судить за коррупцию, за злоупотребления. За убийство Анны и рабочих, наверное, не получится – слишком давно, свидетелей нет. Но они сядут. Надолго.

– А ты?

Он поворачивает голову, смотрит на меня. В его глазах – та самая невыносимая прямота.

– Меня отдадут под суд. За превышение полномочий. За сокрытие информации об убийствах. За пособничество Ковалёву в начале. Я не герой, Елена. Я нарушал закон каждый день.

Я знаю это. И от этого знания сжимается сердце.

– Но ты сделал это, чтобы…

– Мотивы не оправдывают средства, – перебивает он мягко. – Ты сама всегда это говорила. Закон один для всех. И я готов. Это… достойная цена.

Я хочу кричать. Хочу сказать, что это несправедливо. Что он пожертвовал всем. Но слова застревают в горле. Потому что он прав. Его правда – горькая, страшная, но она – правда.

Я просто кладу свою руку поверх его на одеяле. Он не отдергивает.

Мы стоим так, смотря в окно на темнеющий город, где рушатся башни, построенные на лжи. И между нами – неловкость, боль, тонны невысказанного. И что-то ещё. Что-то хрупкое, только что родившееся, что боится этого нового, слишком резкого света правды.

Зал суда не гулкий. Он напряжённо тихий, как зал перед выстрелом стартового пистолета. Но выстрела не последует. Сегодня здесь будут произносить приговор.

На скамье подсудимых – не Игорь Миронов. Там сидят другие люди. С дорогими галстуками и пустыми глазами. Бывшие столпы, ныне – обломки. Они смотрят не на судью. Они смотрят в пространство перед собой, будто пытаясь разглядеть в нём точку, где их безупречная жизнь дала трещину.