Книга Волк. Игра на опережение, страница 37 – Лиза Бетт

– Дали… тебе, – шепчет он.

– Дали.

Наступает долгая пауза. Он собирается с мыслями, с силами.

– Ковалёв?

– Мёртв.

Его лицо не меняется. Ни скорби, ни торжества. Просто констатация. Ещё одна страница перевёрнута.

– Ты… всё поняла? – спрашивает он, всё так же не глядя на меня.

– Не всё. Догадываюсь. Расскажи.

Он вдыхает, и это даётся ему больно. Я вижу, как напрягаются мышцы на его шее.

– Десять лет… я просыпался и засыпал с одной мыслью. Я видел её лицо. Анны. Видел, как они… как они убирали всех, кто мог говорить. И меня… меня заставили подписать этот листок. Как пса. – Голос его дрожит, но не от слабости. От старой, невыплаканной ярости. – И я понял. Законом их не взять. Я должен был… стать частью системы. Самой гнилой её частью. Чтобы они меня не боялись. Чтобы расслабились.

Он открывает глаза и смотрит прямо на меня. Впервые – без защиты.

– Когда начались убийства… я узнал его почерк сразу. Ковалёв. Он мстил. За себя. За меня. За всех. И я… я позволил. Я направлял. Подкидывал ему тех, кого он и так искал. А сам… собирал это. – Он едва заметно кивает на мой кулак. – Настоящих. Кто давал приказы. Кто стёр с лица земли восемнадцать человек и одну… одну женщину, которая смела светить фонариком в их тень.

– Миронов? – спрашиваю я тихо.

Губы Волкова искривляются в подобие улыбки, но это гримаса боли.

– Невиновный. Идеальная жертва. Ковалёв подкинул мне его, чтобы проверить – окончательно ли я превратился в тупого мясника. А я… я сделал вид. Я давил на него. Позволял тебе ненавидеть меня. Потому что твоя ненависть… была лучшим прикрытием. Для тебя самой.

Он замолкает, переводя дух. Я вижу, как он борется со слабостью, подбирая слова.

– Но ты… слишком умная, чтобы заглотить наживку. Ты полезла не туда. Уперлась. В «Хронос». В архив. Ты увидела её фотографию. – Его голос срывается. – И я испугался. Не за дело. За тебя. Потому что если ты докопаешься раньше, чем я соберу всё… они убьют тебя. Как её. Чтобы замолчать навсегда. Поэтому я… я пытался тебя отвадить. Грубо. Жестоко. Чтобы ты возненавидела меня ещё сильнее и бросила это. Ушла. Была жива.

Слёзы подступают к моим глазам. Я отчаянно моргаю.

– Ты сказал, что не сможешь меня защитить.

– И это была правда, – хрипит он. – Пока я играл в их игру, пока я был «их» следователем – я был бессилен. Единственный способ защитить тебя – сделать так, чтобы ты сама отступила. Или… чтобы они думали, что ты мне безразлична. А я… я ненавидел каждый день этой лжи. Каждый твой взгляд, полный презрения. Потому что в нём была… была та самая честность, которую я похоронил в себе.

Он протягивает руку – ту, что свободна от капельницы. Дрожащую. Я не думаю. Я накрываю её своими двумя ладонями. Она холодная.

– Когда Денисов сказал, что ты пропала… когда я понял, что Ковалёв взял тебя… – он сжимает мои пальцы с неожиданной силой.

Я прижимаю его руку к своей щеке. Не могу говорить. В горле ком.

– Я не герой, Лен, – шепчет он, и в его глазах появляется та самая, невыносимая усталость. – Я лгал. Манипулировал. Использовал людей. Я позволил убивать. Я стал тем, против кого боролся. Всё ради… ради призрака справедливости. И ради того, чтобы с тобой этого не случилось.

Я наклоняюсь к нему, преодолевая расстояние между креслом и кроватью. Наши лбы почти соприкасаются.