Книга Призраки воды, страница 135 – С. К. Тремейн

Элиза Тьяк.

Непонятная тянется к окну, безглазиями на нелице заглядывает в ярко освещенную современную кухню, словно хочет войти, настойчиво хочет, и будто не понимает, что уперлась в стекло, не понимает, что же не пускает ее дальше. Безликая сущность распласталась по стеклу и давит, давит, давит, стремясь проникнуть внутрь, бьется в окно — бах, бах, бах, — и стекло подергивается инеем, белеет от потустороннего холода. Оно вот-вот треснет, и тогда Непонятная просочится внутрь. От ужаса я вот-вот закричу, но меня опережает Молли, она пронзительно визжит. Майлз прикрывает глаза рукой, а Малколм кричит:

— Хватит, Соломон! И вы все тоже прекратите!

Безликость за окном вертит бесформенным подобием головы, острым, как у рептилии, носом и вдруг начинает скользить вдоль мокрого окна вбок, к двери. Молли снова кричит, а Малколм вскакивает и выключает свет, затем направляет телефонный фонарик на окно, за которым… ничего. Открывает дверь на улицу — за ней тоже ничего нет.

Только сетка дождя в серебристом свете луны. Непонятной нет. Нет женщины. Нет инея на окне. Нет Элизы Тьяк с близнецами на руках. Отсутствие лица не прижимается к стеклу, никто не пытается открыть дверь и добраться до нас. Ничего нет.

Стоит неестественная тишина. Тишина ли?

Мне не доводилось переживать коллективный ужас такого накала. Разве что в детстве, когда я смотрела ужастик не по возрасту. Пережитый сейчас ужас выходит далеко за пределы моего опыта. В темной кухне ни звука.

Майлз снова включает свет. Все потрясенно смотрят друг на друга. Сэм выглядит решительнее прочих, он явно не намерен поддаваться страху. А может, он просто ничего не видел?

Майлз возвращается к столу и наливает себе вина. Молли трясущейся рукой пододвигает свой бокал, и он щедро наполняет его. Соломон тихо плачет. Малколм берет сына на руки, говорит:

— У тебя был длинный день, дружище, пора спать. — Словно мальчик просто долго играл в футбол и умаялся.

Майлз предлагает вина и мне. Я с готовностью соглашаюсь — у меня тоже трясутся руки. Насыщенно красное вино. Единственный сейчас способ справиться с ужасом.

Отпивая, я неожиданно осознаю, что самый спокойный человек на кухне — это Грейс, она сидит рядом со мной с абсолютно невозмутимым видом.

Грейс привстает, подается ко мне и шепчет в ухо:

— Видели? Это бывает по ночам. Ночью творится настоящая жуть. То, что вы видели, — это только начало.

Около десяти я ползу вверх по лестнице в свою спальню, к своейкровати, я еще не протрезвела и никак не отойду от пережитого ужаса, завтра надо быть аккуратнее с алкоголем. Перед сном я проглатываю две таблетки снотворного, потому что еще никогда в жизни не испытывала такого желания вырубиться на девять часов подряд.

Ночью просыпаюсь раза два или три, да и то не полностью, а словно выныриваю из-под воды, не сняв маску для плавания. Все размыто, я с трудом осознаю, где нахожусь, отовсюду стуки, глухие удары, издаваемые, возможно, вовсе и не людьми. Но снотворное снова утягивает меня под воду, в потное забытье, вниз, к кораллам и рыбам моих смутно размазанных снов. Крохотные яхты и ухмыляющиеся лисицы, поцелуй с мужчиной на лугу, вдруг оказывается, что это Малколм, мускулистые руки держат кота, похожего на Эль Хмуррито. Кайл рыдает в безумном зверином кафе Фалмута, моя мать в Деворане, незадолго до смерти, она на ускоренной перемотке пляшет с Минни на берегу реки, мне хочется плакать, глядя на них, и тут я просыпаюсь. Рождественское утро.