Книга Зверь, страница 7 – Кармен Мола

И прежде чем Лусия успела ответить, Элой перелез через монастырскую ограду, спрыгнул на улицу и помчался в сторону винной лавки, рядом с которой она пряталась от грозы. Сбив пирамиду выставленных в дверях бутылок, он привлек к себе внимание великана, который теперь стоял в компании двух гвардейцев.

– Вон он!

Лусия затолкала сюртук в сумку и, забравшись на ограду, сразу почувствовала резкий запах вина. Она видела, как удирает Элой, поднявший переполох, чтобы она могла сбежать по той же Каррера-де-Сан-Херонимо, но в другую сторону. В одной руке она сжимала сумку, украденную у жертв холеры, в другой – часы, которые ей доверил Элой. Завтра в полдень она придет на площадь Ленья, чтобы их вернуть.

Тело Берты, точнее, то, что от него осталось, все еще лежало в повозке, запряженной мулом: туловище с одной рукой и одной ногой; вторая нога лежала поперек живота, – там, куда ее положил возница; отрубленная голова подскакивала на тряском дне; по-прежнему открытые глаза мутными зрачками глядели на залитую солнцем грязь. Обитатели Серрильо расступались перед повозкой, кто-то крестился, кто-то плакал, а кто-то просто шел по своим делам. Несколько мужчин собрались в кружок и разглагольствовали об отмщении: они, мол, готовы отправиться на поиски Зверя. Как будто речь шла об охоте на крупную дичь! Пустая похвальба.

– Здесь все кончено. Пойдем? – позвал друга Доносо.

– Куда ее отвезут?

– В Главную городскую больницу, потом – не знаю. Где-нибудь зароют.

Доносо мечтал поскорей убраться из Серрильо-дель-Растро, переодеться в сухое, пропустить пару стаканчиков вина, а то и пару стопок чего покрепче, чтобы выгнать из костей озноб и до конца дня забыть о работе – нелюбимой и неинтересной. Но Диего заупрямился. Он хотел остаться, поговорить с кем-нибудь, кто знал маленькую Берту, дочь Хенаро.

– Ты иди. Если будешь торчать у меня под боком, мне никто и слова не скажет.

Даже совсем не воинственный Доносо, исполнявший свои обязанности полицейского с прохладцей, был все же одет в форму, а в бедных кварталах Мадрида людям в форме не доверяли.

– Ты уже не первый раз здесь, все знаешь. И помнишь, что местные плачут, только чтобы отвлечь тебя и стибрить твой бумажник, да?

– Иди, не беспокойся. Я еще загляну в больницу – узнаю, нет ли новостей, может, удастся добавить что-нибудь к статье.

Доносо ушел, тяжело ступая по грязи, – как всегда, чудовищно уставший. Диего продолжал ловить на себе взгляды обитателей Серрильо-дель-Растро: верный моде, газетчик носил широкие бакенбарды, красный кушак, черную накидку и брюки из полубархата; его кудри свободно рассыпались по плечам. Было сразу видно, что он не из тех кварталов, где живут одни бедняки, но и не богач с напомаженным коком и в сюртуке. Скорее, один из тех, у кого за поясом спрятан нож и кто при случае сумеет за себя постоять. Держался он уверенно, даже немного вызывающе, но его взгляд был меланхоличным, как у французского поэта, – неотразимое сочетание для женщин, за которыми он волочился чаще, чем позволял здравый смысл.

Расспрашивая то одних, то других, излучая сочувствие и обаяние (возможно, благодаря грязной одежде ему верили немного больше), он добрался до мальчишки, который божился, будто видел Зверя своими глазами:

– Ростом он с двух взрослых мужчин, не меньше, а глаза красные, как кровь… Видел его ночью за городской оградой. Он хрюкал, как свинья, а шкура у него – как у ящера.