Книга Призрак Викария, страница 103 – Эрик Фуасье

– Бланш, вы безвременно покинули наш мир, ушли внезапно… Вашим близким нужно снова вас увидеть. Ответьте же на их мольбы.

И снова тишину ничто не нарушило.

– Бланш, ваш отец безмерно удручен горем. Он хочет встретиться с вами в последний раз… Услышьте мой голос и мольбы отца, который тоже к вам взывает… Пусть они приведут вас к нам.

Поскольку опять ничего не произошло, некоторые зрители в буржуазно-аристократической части аудитории начали перешептываться, выражая свое нетерпение. Представители другой части, состоявшей из любителей оккультизма, зашикали на них, призывая к порядку. Отношения между двумя несообщающимися группами грозили накалиться, но вдруг весь этот закипающий гомон перекрыл замогильный голос Обланова:

– Вот она! Бланш услышала нас!.. Она явилась! Там! – Медиум вытянул руку, указывая пальцем на застекленные двери, за которыми тонул в ночной темени парк.

На мгновение в гостиной возникло полнейшее замешательство. Пока все взгляды были устремлены в направлении, указанном Облановым, последний вырвался из круга добровольцев, расцепив руки актрисы и Валантена, после чего широким шагом направился к застекленным дверям. Первым за ним бросился Фердинанд д’Орваль, следом на террасу ринулись и другие гости. Во всеобщей суматохе инспектор наконец сумел заметить своего рыжего помощника, который стоял рядом с Мелани на пороге зала, и кинулся к нему:

– Скорее, Исидор! Найдите мне масляные лампы! Они нам точно понадобятся!

Не дожидаясь реакции Лебрака, он метнулся к окнам первого салона, чтобы не застрять в заторе, образовавшемся у выхода из центрального зала. Пока что лишь нескольким гостям удалось выскользнуть наружу следом за Облановым и д’Орвалем, остальные толкались в дверях. Медиум подскочил к балюстраде из кованого железа и вглядывался в темноту парка. Напряженная поза его свидетельствовала о глубочайшей сосредоточенности. Пруд напротив террасы был поглощен ночным мраком, а кусты за ним вырисовывались вдали бесформенной массой, чуть чернее всего чернильного фона.

– Где она, Павел? – спросил д’Орваль сдавленным голосом, остановившись рядом с Облановым. – Я ничего не вижу!

– Она в пути. Доверьтесь ей, дочь вас не подведет.

Один за другим приглашенные заполняли террасу. Вместе с ними вышли лакеи с подсвечниками. В этой суете и толкотне огни свечей в их руках казались оплотом порядка и покоя, противостоящим тайнам ночи. Но эта успокоительная иллюзия быстро рассеялась – вскоре поднялся ветер, и огненосцам пришлось оберегать заплясавшее пламя ладонями, чтобы свечи не погасли, отчего этот ободряющий свет уже почти не было видно, и несколько дам боязливо заахали во мраке.

Не обращая внимания на нервозность, и без того усиливавшуюся среди публики, Валантен заработал локтями, бесцеремонно растолкав гостей, чтобы оказаться за спиной у Обланова. Поверх его плеча он видел все, что происходило у пруда, и при этом мог следить за каждым движением медиума.

Внезапно, перекрыв приглушенные разговоры других зрителей, раздался трубный глас Теофиля Готье:

– Глядите! Вон там, слева! Как будто волна поднимается!

Сорок голов с идеальной синхронностью повернулись посмотреть, что же такое могло привлечь внимание поэта. Сначала там было лишь дрожание теней, трепетание столь слабое, что ни Валантен, ни остальные зрители, застывшие на террасе, как в партере театра, не поняли, в чем дело – то ли ночной ветерок потревожил листву своим едва ощутимым дыханием, то ли просто тени казались где-то чернее, где-то светлее.