Книга Изола, страница 81 – Аллегра Гудман

– Подождите! – крикнул нам капитан с квартердека.

– О, мы само ожидание, – с деланой беззаботностью заверил его опекун. – Ждем не дождемся.

Капитан с упорством лозоходца, ищущего под землей воду, снова поднял платок.

И тут я вдруг почувствовала легчайший зефир, легкий, как само дыхание. Платок капитана шевельнулся.

– Вот, я же говорил!

Мой опекун тоже поднялся на квартердек и достал свой платок. К его изумлению, тот тоже колыхнулся на ветру.

Тогда Роберваль ушел на другую сторону корабля и проверил ветер там – и зефир снова подхватил легкую ткань. Сперва Роберваль смотрел на платок удивленно, а потом его взгляд вдруг стал уверенным, точно он ни секунды не сомневался, что так все и обернется.

– Пора, – объявил он. – Восславим Господа.

Через секунду капитан уже бросился отдавать распоряжения, а матросы побежали поднимать паруса. Я же прислонилась к стене кубрика и закрыла глаза. Как жаль, что сейчас не ночь и я не могу остаться одна, думала я. И мечтала о нежных прикосновениях Огюста.

Вдруг кто‐то прижал ладонь к моей щеке. Я испуганно открыла глаза.

– Что такое? – прерывистым шепотом спросила я.

– Нечего труп изображать, – отчитал меня Роберваль и отвел руку в сторону, словно бы для удара.

Я успела пригнуться за миг до того, как его ладони сомкнулись прямо у меня перед носом.

Вопреки опасениям, он не стал читать мне нотации, а молча удалился: у него и без меня было много дел.

Наш корабль пробуждался ото сна, вздымал паруса к небу. Вскоре «Лешефрей» с «Валентиной» последовали его примеру. Наши суда напомнили мне птиц, расправивших свои белые крылья. Солнце жгло нещадно, но ветер и впрямь стал крепчать.

На этом везение Роберваля не иссякло. Через два дня юнга крикнул:

– Вижу чайку!

Тут встрепенулись все моряки. Посыпались вопросы. Где, где она? В какую сторону полетела? Увы, мальчишка, взобравшийся высоко на мачту, не смог ответить. Сперва даже поговаривали, что ему просто почудилось, но мой опекун дал юнге серебряную монету, ведь птицы – первые предвестники суши.

В тот день, да и на следующий мы продвигались быстро. Матросы взобрались на снасти, колонисты столпились у борта, а в этой большой толпе укрылись и мы с секретарем. Мы по-прежнему боялись заговорить друг с другом. Что с нами будет? – тревожно думала я. Чем закончится это плавание? Тогда я даже не подозревала, какой исход нас ждет.

Всем не терпелось поскорее увидеть сушу, но Жан Альфонс разглядел ее первым. Едва с неба упали первые лучи солнца, как он закричал: «Земля!», а моряки побежали звонить в колокол, возвещая кораблям-спутникам долгожданную новость. Даже самые измученные и уставшие из моряков оживились, указывая вдаль.

Я же разглядела впереди только темное пятнышко. Если бы не ликование моряков, я бы приняла его за облако надвигающейся бури.

– Это Новая Франция, – торжественно сообщил штурман.

Предсказание Жана Альфонса сбылось: мы и впрямь доплыли за восемь недель. Опекун поздравил штурмана с таким радушием, какого я в нем прежде не видела. Радовались все: и матросы, и судовое начальство, и колонисты, и их жены; слышно было даже, как празднуют завершение путешествия пассажиры соседних кораблей. Жан Альфонс безошибочно провел нас по незримой морской дороге, тянущейся среди бескрайних океанских вод.

С каждым днем очертания берега впереди становились все четче. Опекун, выйдя на палубу с картой, подтвердил, что Картье был совершенно прав: мы вошли в пролив Святого Лаврентия – огромный, как целое море с островами.