Книга Изола, страница 59 – Аллегра Гудман

Он провел нас в другой конец корабля, к небольшой лестнице. Роберваль спустился по ней первым, потом протянул руку мне, после чего я помогла Дамьен. Мы оказались в разгороженной шторами комнатке с круглым столом.

– Здесь мы едим. Можете присесть, – разрешил опекун. – Вот кровати. – Он отдернул тяжелые занавески и показал нам две койки, прибитые прямо к стенам: там должны были спать секретарь со штурманом. У капитана и опекуна же была отдельная каюта.

– А вот ваша комната, – продолжил опекун и открыл раздвижную дверь. За ней нас ждала крохотная каютка, в которой поместилась одна лишь кровать.

Когда опекун ушел, Дамьен опустилась на узкий матрас.

– Такое чувство, будто я в гробу, – призналась она.

Но нам еще повезло: у нашей каюты были и стены, и дверь, а вот будущим колонистам пришлось довольствоваться худшими условиями. Даже те, кто отплывал с женами, вынуждены были ютиться в трюме, по соседству с винными бочками, соленой рыбой, печеньем, инструментами и всякими безделушками, которые Роберваль планировал продавать.

Моряки же спали (по очереди, чтобы денно и нощно продолжать надзор за кораблем) прямо на палубе, где придется. Среди них были и мальчишки, и взрослые мужчины, и всех объединяла удивительная отвага. Самым младшим оказался юнга, светловолосый паренек лет десяти. Еще, по сути, совсем ребенок, он был проворен и ловок, как белка, и на моей памяти ни разу не оступился, не упал и не пожаловался, что хочет домой.

Прошло три дня. На корабле только и разговоров было что о том, как бы поскорее отчалить.

Когда Дамьен запирала дверь в нашу каюту, та превращалась в неприступное убежище. Няня не доверяла матросам и отсиживалась внутри: боялась даже шаг ступить за порог. Но иногда мне удавалось вывести ее поесть или подышать свежим воздухом на палубе – от гнилостной вони, идущей из трюма, и заболеть было недолго. Я как могла пыталась ободрить няню, но стоило нашему кораблю, стоявшему на якоре, хоть немного качнуться, как Дамьен охватывала тревога. Мысли о грядущем путешествии омрачали ее разум.

Иногда няня путала день и ночь и даже спрашивала, не умерла ли она – или даже все мы. Каждое утро начиналось с того, что я называла ей сегодняшнюю дату и день недели, а потом мы вместе молились. Но панический страх все равно мешал следить за ходом времени. На четвертый день Дамьен спросила:

– А где мы уже?

– Еще ждем отплытия.

– Мы разве еще не отправились в путь?

– Ты же знаешь, что нет.

– А что же корабль тогда так качается?

– Дамьен, мы стоим у берега, а море совершенно спокойное.

– Поскорее бы уже плавание закончилось, поскорее бы умереть и оказаться в могиле, – в отчаянии твердила она.

– Нет уж, нет уж, – спорила я с ней. – Ты ведь обещала, что не бросишь меня!

Даже когда я дала ей иголку с ниткой, Дамьен отказалась приниматься за шитье.

– Прошу, попробуй! – молила я. – Ты никогда раньше не отлынивала от работы.

Если моя несчастная няня увядала день ото дня, то опекун расцветал. Его голос стал зычным, шаг – бойким. Он живо интересовался всем, что было хоть как‐то связано с нашим путешествием, и охотно разъяснял мне, как что устроено на корабле.

Однажды он привел меня в румпельное отделение, где у штурвала стоял рулевой.

– Сейчас он дернет колдершток, – сообщил опекун и кивнул на короткий деревянный рычаг, приводящий в движение длинную палку, которая тянулась откуда‐то из недр корабля к судовому рулю, погруженному в воду.