Книга Изола, страница 134 – Аллегра Гудман

– Э-э-эй! – закричала я что было силы. Мой крик подхватил ветер, но никто не отозвался.

В конце концов я набрела на обугленный островок земли – все, что осталось от нашего сигнального костра. Рядом еще лежали кривые ветки, из которых мы сложили себе самое первое убежище, и высился кусок гранита, служивший нам полкой, а неподалеку темнела расщелина, ставшая уборной. Узкая извилистая тропка привела меня к моей пещере. Я забралась внутрь и подкрепилась сушеной рыбой, а потом устроилась под периной и медвежьей шкурой.

Со смертью няни ушла и осень. Дни таяли один за другим, и некому уже было напомнить мне о том, что надо поесть, помыться или переодеться. Я бродила по острову в грязном платье и с тоской смотрела, как ветер обрывает последнюю листву с приземистых деревьев.

Я перестала охотиться, рыбачить, засаливать мясо. Прежде я старалась только для Дамьен, а вовсе не для себя.

Глядя, как птицы кружат в небе, я думала: чем же мне утешить душу?

Волны шумели все громче. Снова вернулись беспощадные бури, а лицо и руки у меня растрескались от холода. Я ведь обещала Огюсту, что выживу, разве не так? Разве не слышала я, как Дамьен говорит, что Господь благ?

Вскоре выпал снег. Я бродила по острову в темноте, не зная, куда себя деть. Если бы Огюст был жив, мы бы утешали друг друга. Если бы не погиб мой сын, я бы прятала его от непогоды и холода. Будь Дамьен рядом, мы бы молились вместе – ради нее, а не ради меня. Но я осталась совсем одна. Мне не хотелось ни есть, ни разводить костер, ни молиться. Никто за мной не приглядывал, никто не знал, что я делаю, мне больше некого было любить.

Будь я монахиней-отшельницей, меня питали бы собственные мысли. Возможно, тогда, поселившись одна вдали от мирских соблазнов, я открыла бы для себя новый мир, исполненный Божественного света. Будь я святой, наверное, увидела бы картины, сокрытые от глаз обычных людей. Святая Екатерина видела ангелов и Христа и стала Его невестой. Святая Цецилия даже в самые страшные минуты воспевала Господа. А я ничего не видела. Моя любовь оказалась смертной и ограниченной. Святой я не была, и петь мне совсем не хотелось.

За стенами пещеры валил снег. Вскоре у входа намело огромные сугробы, и уже нельзя было выйти на улицу. Отрезанная от внешнего мира, замерзшая до онемения, я лежала в полузабытьи – но ангелы не спешили мне являться. Я была низменным созданием, лишенным чистоты и раскаяния: уже не невинная девушка, но больше не мать. Пока снаружи ярилась снежная буря, я лежала недвижно и представляла, что промерзла насквозь и даже сердце превратилось в кусочек льда. Волосы у меня давно спутались, а одежда насквозь прогнила. Свет в пещеру не проникал, и я не видела лика Девы Марии. Перед глазами была одна тьма, а в уши завывал ветер.

Но вскоре все стихло.

Я вдруг почувствовала, будто превратилась в бесплотного и невесомого призрака.

Может, я умерла? Когда я встала с постели, мне показалось, будто я парю в воздухе.

Нет. Спустя мгновенье я ощутимо ударилась головой о низкий каменный потолок и, вскрикнув от боли и разочарования, рухнула на колени. Раз больно, значит, живая.

Я подползла ко входу в пещеру и стала раскапывать снег, замуровавший меня. Я рыла по-звериному, так исступленно, будто надеялась, что за снежной пеленой ждет другой, новый мир. Увы, когда я выбралась наружу, меня встретил знакомый остров, пустой и белоснежный.