Книга Четвертый рубеж, страница 20 – Максим Искатель

— Поехали? — спросил Борис, лязгнув затвором карабина, проверяя патрон.

— Поедем. Но не как просители. И не как беженцы. Мы поедем как хозяева, возвращающиеся в свое имение. Лица не прятать. Пусть видят: вернулся сын Николая. И вернулся не пешком.

Они въехали в деревню нагло, по центральной улице, не сбавляя хода. УАЗ басовито рычал чуть пробитым глушителем, поднимая за собой шлейф снежной пыли. Люди, попадавшиесянавстречу — сгорбленные, тащившие санки с водой или дровами, — провожали их взглядами. В этих взглядах не было любопытства, только настороженность и страх. Максим смотрел на них через лобовое стекло и понимал: здесь правит не закон, здесь правит сила. И сейчас он должен стать этой силой.

* * *

Отец не бросил топор, когда незнакомая, обледенелая, похожая на броневик машина затормозила у ворот. Он вогнал лезвие в колоду с таким гулким, влажным звуком, будто ставил жирную точку в споре с судьбой. Медленно выпрямился, оглядел машину, задержал взгляд на пулевых отметинах на левом борту (память о прорыве через блокпост мародеров под Ангарском), на решетках на окнах. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Долго ехал, — сказал он, открывая тяжелые ворота. Голос спокойный, басовитый, идущий из самой глубины грудной клетки, как гул земли. Ни удивления, ни суеты.

Максим загнал УАЗ во двор, заглушил двигатель. Вышел, шагнул навстречу. Снег скрипел под их сапогами.

Отец шагнул к нему. Объятия были короткими, жесткими, мужскими. Пахло от отца дымом, морозом и старым железом. Но в том, как тяжелая отцовская ладонь хлопнула его по спине, выбив облачко пыли из куртки, было больше любви, чем в тысяче сентиментальных слов.

— Дорога, батя. Дорога нынче тяжелая. Энтропия растет, асфальт кончился.

— Асфальт в голове должен быть, — сказал Николай, отстраняясь и глядя на внука. — Борис? Вымахал. Плечи шире стали. Оружие держишь правильно, стволом вниз, палец вдоль скобы. Молодец.

Мать, Екатерина, выбежала на крыльцо в одной вязаной кофте. Маленькая, сухонькая, но жилистая, как вереск. Она увидела их и замерла на секунду, прижав ладони ко рту, а потом сорвалась с места, почти скатилась по ступенькам. Она повисла на шее Максима, плача без звука, только плечи вздрагивали.

— Живой… Максимка… А мы уж думали… Связи нет, радио молчит…

— Ну всё, всё, мать. Заморозишь парней, и сама простынешь, — Николай говорил строго, но Максим заметил, как он украдкой, быстрым движением смахнул слезу рукавицей. — В дом давайте. Там щи стынут.

Внутри пахло детством. Этот запах невозможно было синтезировать или забыть. Пахло пирогами с капустой, сушеными травами (мятой и зверобоем), печной золой и старыми книгами. Но поверх этого, тонким, едва уловимым слоем, наслаивался запахтревоги. Занавески были задернуты слишком плотно, в несколько слоев. На столе лежала не праздничная скатерть, а практичная клеенка, которую легко мыть. В углу, у икон, где раньше стояла лампада, теперь стояло старое охотничье ружье ТОЗ-34, переломленное, но с патронами рядом.

Максим отметил это сразу. Дом перешел на осадное положение.

За ужином (картошка в мундире, дымящаяся, рассыпчатая, соленые огурцы, хрустящие на зубах, и сало с прожилками мяса — царский стол по нынешним временам) говорили мало. Больше слушали. Жевали медленно, ценя каждый калорий.