Книга Четвертый рубеж, страница 17 – Максим Искатель

Борис кивнул, глядя на огонек горелки. — Как дед? — Как дед, — улыбнулся Максим. — Он старой закалки. Из тех, кто гвозди лбом забивает, если молотка нет. Завтра увидишь.

* * *

Спать легли по очереди. Дежурство в этом мире давно перестало быть паранойей — оно стало такой же базовой гигиенической процедурой, как мытье рук перед едой. Необходимость, записанная кровью тех, кто ею пренебрег.

Максим сидел первым. Он устроился на водительском сиденье, натянув шапку на самые брови. В салоне было темно, лишь тускло светились фосфорные стрелки приборной панели да красный глазок индикатора автономки. Этот маленький красный огонек был сейчас их солнцем. Максим слушал гул «вебасты» — ровный, монотонный шепот сгорающей солярки. Для него, механика, это была не просто работа агрегата, а биение сердца железного организма, внутри которого теплились две человеческие жизни.

Он перевел взгляд на Бориса. Сын спал на заднем сиденье, свернувшись калачиком под спальником и куртками. Дыхание его было ровным, глубоким. Максим смотрел на него и чувствовал странную смесь гордости и вины. Гордости — потому что парень не сломался, выдержал этот ледяной марафон, убил зверя, тащил тяжести, не ныл. Вины — потому что именно он, отец, вложил в эти еще детские руки автомат и нож, отобрав у сына юность. Но выбора не было. В уравнениивыживания переменная «детство» была сокращена как несущественная.

За обледенелым стеклом жила своей жизнью Тайга. Огромная, равнодушная вселенная. Где-то далеко, в чернильной тьме, гулко ухнул филин — звук прозвучал как выстрел. Скрипнуло дерево, не выдержав внутреннего напряжения замерзающих соков. В этом мире человеку не было места по праву рождения. Здесь нельзя было просто быть. Здесь пространство нужно было отвоевывать у энтропии ежесекундно — силой, хитростью, теплом, огнем.

Мысли Максима, как намагниченная стрелка, повернулись к дому. К Варе.

«Как она там?»— этот вопрос звучал в голове набатом.

Перед глазами встала картина: Варя в их спальне на четвертом этаже. Она наверняка сейчас не спит. Ходит от кровати к кровати, поправляет одеяла Андрею и Миле. Он почти физически ощущал тепло ее рук. Варя была не просто женой. В его инженерной схеме мира она была несущей конструкцией. Стержнем. Если он был стенами, броней и расчетом, то она была тем, ради чего эти стены возводились. Смыслом.

Максим прикрыл глаза, погружаясь в безмолвный монолог, который вел с ней каждую ночь этой дороги:

«Ты думаешь, я уехал за родителями, потому что так положено? Нет, Варя. Я поехал за будущим. Наша крепость сейчас — это замкнутый контур. Идеальный, но тупиковый. Мы съедим запасы, сожжем топливо, и что потом? Энтропия нас сожрет. Чтобы система жила, она должна усложняться. Ей нужна новая кровь, новые руки, старая мудрость отца. Я везу тебе не просто двух стариков. Я везу клан. Я везу силу, которая превратит наше убежище из норы выживальщиков в настоящий дом. Я знаю, тебе страшно одной. Ты слушаешь тишину и боишься, что я не вернусь. Но я — константа, Варя. Я вернусь. Я прогрызу этот лед, я переверну этот лес, но я вернусь. Потому что без меня ваша защита рухнет, а без тебя моя война потеряет смысл».

Эта мысль грела лучше любого обогревателя. Она давала ту самую злую, упрямую энергию, которая заставляет переставлять ноги, когда тело кричит «хватит».