Книга Брак графини ван дер Вейн, страница 20 – Даниэль Брэйн

На окнах не было занавесей. И вообще в этой комнате должно было быть ночами стыло, но не было, и я поняла почему. На том, что я вчера приняла за мангал, давно догорели угли, но тепло еще шло – я поднесла руку, озадаченно ухмыльнулась. Могло быть хуже, много хуже. Я могла оказаться не графиней, а служанкой. Я могла голодать, мерзнуть, выполнять непосильную работу, рожать каждый год по ребенку, из которых выживали бы далеко не все… И почему-то я поняла, отчего мать Йоланды не пылала к ней нежной привязанностью. Полно, да я у нее единственная оставшаяся в живых достаточно взрослая дочь, а сколько их вообще до и после меня рождалось?

А она завидного здоровья женщина, с некоторым ужасом подумала я, потому что осознала, что плодовитость измеряется тут не в количестве выжившего потомства, а в количестве родов, которые благополучно пережила мать…

За окном была шумная узкая улица, и две кареты никак не могли разъехаться; площадь, в которую эта улица упиралась, и сейчас по ней без всякой системы бродили люди, что-то крича. Типичный европейский город… я достаточно их повидала. Как будто я там… Все еще там.

Видно мне мое лицо было плохо. Худенькая, очень худенькая, щеки впалые – я открыларот с некоторым страхом и улыбнулась, но зубы хотя бы на вид меня порадовали, – глаза большие и темные, волосы густые и тоже темные, брови – боль всех мастеров: наращивать нечего, окрашивать тоже, сплошное разорение, а не клиент. Да что говорить – Йоланда была красавицей! Она напомнила мне Эмилию Кларк – такая же изящная, такое же выразительное, запоминающееся лицо. Я всматривалась в отражение, не веря своим глазам. Федеральная судья Анастасия Еремина была суровой ухоженной, но непримечательной женщиной с тяжелым взглядом, но это была я, привычная, знакомая я… Может быть, моя нежная внешность и властность у молодого еще Дамиана вызвали диссонанс?

– Все Святые любят нас, равно убогих или красивых, – услышала я и вздрогнула. – Милая госпожа, главное, что они любят нас. Мы детища их.

Я обернулась.

– О чем ты говоришь?

Служанка в который уже раз повторила свое пальцы-лоб и погладила меня по руке.

– Моя нога мне не мешает. – Я прислушалась к ощущениям тела. Точно – нет. – Но с лицом… с лицом к вечеру нужно будет что-то сделать. – Потому что, черт, я не рассчитывала, что окажусь в теле такой красавицы, нет!

И как ее, в конце-то концов, зовут?

– Что же тут сделаешь, – ласково улыбнулась служанка. – По милости Всех Святых после родов обретете красоту.

Но по голосу чувствовалось, что она сама не очень-то в это верила. Какую красоту, о чем она говорит? И постепенно до меня начало доходить.

Каноны красоты во все времена были разными! Какому нашему веку равно то время, в котором я теперь коротаю свои дни? Семнадцатому, если судить по одежде? Красотки Рубенса и здоровый целлюлит? Все сильно зависело от фавориток и меняющихся вкусов меняющихся королей, но брови щипать все равно не дам. Если бы я следовала всем тенденциям нашей моды, то была бы на момент своей гибели без бровей, зато с татуажем на их месте, с силиконом во всех стратегически важных точках, от филейных частей до губ, обколотая ботоксом, с обесцвеченными, закрашенными и снова обесцвеченными волосами…

Случись такое открытие в моей прошлой жизни, я бы сказала – люблю себя такой, какая я есть. В этой жизни у меня заколотилась мысль – главное, чтобы в меня никто не влюбился… кроме меня самой.